О.С. СОИНА. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Картина 26.

Ну, сидят Иван Исидорович с Кузьмовной за столом друг супротив друга, молчат, да друг на дружку супятся, а затем он бабку с некоторым раздражением в голосе вопрошает: «А почто же Вы, маманя дорогая, меня от жаны моей возлюбленной оторвать вознамерились, когда я ей полное свое прощение и супружескую ласку оказать восхотел? Ась? Я так полагаю, что Вы, маманя, в житействе давным-давно до краев выстарились и по-бабски немало ожесточились и посему про любовь человеческу и понимать напрочь позабыли. Ить оно девствительно так и есть: где в Вашем-то возрастном обстоянии мужичью тоску-от по любимой жане понимать? Да можеть я не токмо ей все-то, все разом простить восхотел, а и более того: как робятенка малого ея на руки взять возжелал, да всю от лица до кончиков пальчиков-от на ножках обцеловать, а обцеловавши, прямо на кровать предоставить, одеяльцем покрыть, вокруг ея-от его обтыкать  да и сесть рядышком, чтоб досыта на ея насмотреться и душеньку свою и горе-горькое разуважить. И от скажите Вы мне, маманя разлюбезная, почто Вы мой горячий супружеский-от порыв разничтожили? Да ить разве Вы не расчувствовали, что у меня вся душа горела и сердце прям наружу из груди торкалося? Ох, и обидно мне счас за себя да за Матрёшу ажник до нутряной скорби! Вот счас напьюся, как последний скот, и посуду бить зачну; и что Вы тогда на энто сказать изволите?»

А Кузьмовна-то, старая проныра, посмотрела на его исподлобья, брови свела, губы в ниточку вытянула, посуровела, с лица прям как черная туча исделалась, да и говорит ему, но без укоризны, а как бы с некоей насчет мужичьей глупости усмешечкой: «Ай, Ванюша, Ванюша, крестьянский сын и хорош купец, да и какой-от ты по душевному делу малоумный! Ну, чисто телок на выгонье: чего исхочешь, к тому-от бежмя бежишь, а того не разумеешь, что всяко-то большое житейско дело, особливо любовное, свою духовную меру и душевный манер имеют; и ежели их нарушить да опять же иссвоевольничать не по-Божески, а по-человечески, то со временем те порывы безразумные новой бедой обернуться могут; и будет та беда еще много горше предбывших.

Ить ты, Ванюша, в простоте своей мужичьей  поди как думаешь, что я оттого тебя-от до Матрёши не допустила, что вашему, вновь обретенному счастью по-бабьи, как паскудная старая ведьма, позавидовала? Ан нет, нет во мне никакошенькой зависти, а есть печаль да большая забота об вас обоих, потому как ближе и роднее тебя да ее у меня никого в жизни нетути. И вот ты кумекай: ладно ли было бы, коли б ты ея разом, без разуменья, по единому душевному порыву простил да все ейные пред тобой провинки без ума, без смысла поснял? Тут я тебе прямо скажу, потому как преотлично бабью натуру знаю: спервоначалу она б обрадовалась без меры и зачала тебе всячески угождать и, как побитая кошка, ластиться. А потом-то, через время некое почала бы потихоньку наглеть и силу над тобой забирать; и ты уж и сам не докумекал бы, как под ейный башмак попал накрепко; и почалась бы у вас жизня самая развеселая.

Начала б она, могет быть, потихоньку от тебя погуливать; а ты сызнова ей все прощать, когда она вдруг каяться зачнет; и так бы вы и жили-поживали; она – бабенка непутевая; а ты – муж дурашный да без твердых мужичьев понятиев, а народ-то, народишко наш оглашенный об вас бы все языки поотбил и со временем в глаза и за глаза иссрамил по-черному.

Неуж ты энтого хочешь? А коли не хочешь, так вот тебе, Ванюша, от меня великий житейский урок: нельзя, ох, нельзя прощать того, кого еще Бог не простил, иначе пеняй тогда на себя и завевай свое новое горе веревочкой. Ить ты раздумать должон, что у ей-то, Матрёши-то, Великие суды Божьи впереди исчо: роды ей вскоре предстоят и, по-моему пониманию, и неким бабьим приметам, коих я немало в жизни навидалася, роды у ей будут ужасть какие трудные; и впереди у ей новая мука-мученическая, кою ей с Божьей помощью снести и вытерпеть полагается.

И вот ты теперь мне скажи-ко, знатный купец да крестьянский сын, имеешь ли ты над ей право духовное со своим любовным прощением-от Суды Божьи опережать, да свой-от житейский закон над Божьей волей устанавливать? А ну, как разродимшись, она гулять от тебя зачнет, как последняя, или ишшо того хуже: родами помрет? Суда Божьего не вынеся?

Нет, говорю тебе, Ваньша, от всей души и сердца своего, как мне Бог положил тебя упредить да остеречь: скрепи сердце свое великой крепостью и живи с ей, как брат с сестрой. И ничего-то, ничегошеньки насчет вашего будущего ей не сули, не обнадеживай бабу попусту и не пробуждай в ей злое бабье своеволие и терпи до родов ея великим терпением; а уж когда разродится, сам поймешь, как вам дальше жить-поживать и какую тебе жану Господь после смертной муки послал. Так ли я говорю, ась? Может ты мне-от нечто особливое возразить намеруешься?»

Посидел Исидорович, помолчал, подумал и вдруг опять-таки как хлопнет себя по коленке и воскричит: «Ай да Кузьмовна, голуба душа, Василиса Премудрая! И в кого ж ты, бабуня, така, право, умная да мудреная?! Да ить ты всю нашу жизню с Мотрей заново обмозговала, до краев поняла и почти что к новым обстояниям предуказывать зачала! И вот опять-таки говорю: «Отчего ты, бабуня, все-то, все видишь и разумеешь, а я сижу подле тебя дурак дураком, и не будь тебя, чую, сызнова бы куролесить зачал!»

Тут Кузьмовна помолчала опять, повздыхала, да и говорит: «А ум-от на такие-то житейские-от тонкости тожеть, Ваньша, не сам по себе возникает, а рождается в человеках от великой скорби, от страданий немереных; и потому в Писании сказано, что во многом знании печали много, как я уж тебе единожды говаривала; и потому  тот, кто печалью да скорбью живет, умом прибывает; да от только ум энтот горек как самая горькая хина; и чужих он целит, а тому человеку, коий его в житействе приобрел, порой нестерпимо на человеческие дела смотреть быват: суета, все суета, духа томленье и житейска пагуба. Но, однако, ты энтими вопросами себя не беспокой попусту; живи как живется, но при всем том хоть с неким разумением».

Сказавши это, хотела было Кузьмовна из-за стола встать и долгий разговор с хозяином напрочь покончить, как вдруг опять села и и промолвила нечто, оченно для ее важнейшее.

«А вот, что касательно того, что я выстарилась и про любовь человеческую уж ничего не разумею; так тут ты, Ваньша, совсем неправ; и в суждении энтом твоем, неразумном, для меня немалая обида кроется; однако я ея тебе прощаю окончательно. Что с тебя возьмешь: душа ты простая и немудреная; и где ж тебе душевные тонкости знать – понимать? Так вот: Ванюша, любовь человечья, великая над всем в мире властвует и только Единому Богу подчиняется. И оттого-то нет над ей ни смерти, ни старости, ни забвения, ни болести, ни скорби, ни горести, а есть Тот, Кем она на свет вызвана и Кто ее в жизнь пустил. Ты, может, думаешь, что я свою любовь великую уж забыла давно, коли старым стара изделалась? Так вот нет же: кажный Божий день, я свово Федьшу споминаю и, быват, как живого, рядом с собой вижу и дажеть как бы голос его слышу. И знаю, твердо знаю: при такой моей любви к мужу моему не страшны мне ни ни ковы адские, ни людская бестолочь, ни смерть самая, потому как энта любовь меня словно броней одевает, уму-разуму учит и по жизни ведет. Понял теперь: старым стара я, али молодым молода, ась?»

«Ох, понял, бабуня дорогая, прости меня, дурака, на худом слове, — ответствовал Иван Исидорович и, крепко обняв и поцеловав Кузьмовну, отпустил ее к Матрёшеньке.

А уж затем, выпив напоследок стаканчик очищенной, улегся спать в передней на лавке с мыслью: «И что-то мне новый день принесет? Ох, не дай Бог, новых обстояниев-то?»

И ведь как помыслил, так и сбываться начало.

(Продолжение следует)

 

 

 

 

 

 

 

1 комментарий

  1. Иван

    Великая мысль — нельзя прощать прежде Бога!

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.