О.С. СОИНА. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Картина 27.

 

Встал утром Иван Исидорович поздненько, после долгой ночи, когда Матрёшенька ему с Кузьмовной все свои приключения рассказывала, и вдруг увидел, что на землю и на деревья в саду ранний зазимок-от пал: трава разом пожухла и мертвой синевой отливает, а листочки на деревах разом скукожились и в темно-коричневые трубочки посвернулися. Посмотрел, посмотрел Иван Исидорович на энти природные каверзы да и ахнул: « Ох, жив Бог, и жива душа моя, — думает, — так ить, стал быть, ежели Матрёша исчо один день по лесам болталася, так не пережила бы она такой ночи-то. Замерзла бы где-нибудь под кустом, сердяга, и никто бы ея не сыскал, так-то вот! А тут, ну, обрел я жану свою с дитем, слава те, Господи, и надо, надо Николушке Чудотворцу молебен благодарственный заказать! Ишь, беда на её, горемыку, шла обратно неминучая, а мы, ить, не знали ничего, не ведали….»

С энтой-то утешительной мыслью взошел он в дом и двинулся к некоему общему месту в дальних сенях дела свои утренние справлять, а там, смотрит, все, как у Матрёшеньки прежде было налажено: рубаха чистая вместе с белейшим утиральником висят на гвоздике, вода в умывальнике свежая-пресвежая, а рядом – зубной порошок в новой баночке и мыло тожеть новое, душистое-предушистое.

«Ай да Матрёша, хозяюшка моя любезная, — Иван Исидорович, ну, прям возликовал сердцем, — все спомнила, все как я люблю, изделала и сразу себя к месту своему житейскому прицепила. Ну, молодец баба, однако ж!»

Умылся, почистился, взошел в горницу, а на столе самовар поет, посуда из поставца выставлена самая наилучшая, скатерть постелена белейшая и чего только нет из снеди и кушаньев: и масло свежее сбитое в расписной чаше стоит, и медок в хрустальной конфетнице золотом отливает, и яблоки моченые в фарфоровой с золотыми узорами посудине нежно-розовыми боками блещут, и варенье брусничное в богемском хрустале как жар горит, а главное – с пылу с жару на большущем мельхиоровом блюде оладьи как желтые поросятки навалены – а к ним-то: и яишница на чугунной сковороде прыгает и шипит, словно злится на кого, и на деревянном лакированном подносе тамбовский окорок и буженина свежайшая благоухают и бело-золотистой кромкой жира проблескивают; а в завершении всего – во главе стола махонький хрустальный графинчик с очищенной стоит черно-белый, весь искрящийся под утренним солнцем, для хозяина приставлен вместе со стопочкой серебряной, а для бабья – дорогие китайские чашки вынуты, а уж ложки, ножи да вилки – самоновейшие, серебряные с позолотой, как Иван Исидорович при новой хозяйке возлюбил.

 

Глянул на утренний стол хозяин и прям сердце от восторга запело и внутри мягкая и сладкая теплота по всем суставам и жилам пошла. А уж затем и окружение его домашнее в в глаза Ивану Исидоровичу кинулось. Смотрит: сидит за столом Матрёшенька: чистая, прибранная в дорогой кружевной распашонке и лисьей бархатной стеклярусом расшитой душегреечке, золотыми серьгами сверкает, шелковым платочком голову и шейку призакутала, а сама вся такая нежная, ладная, ну, просто не в сказке сказать, ни пером описать. Одно только в отличку от прежнего: под глазами тени темные, глубокие, а у губ две складочки залегли горькие и, видать, что на всю-то жизнь энти отметочки судьбы останутся. А рядом с ей Кузьмовна и тожеть принаряженная и дажеть как бы покрасивевшая: волосья старым серебром отливают и на голове как бы в тон им красный атласный платок в виде кички повязан. Лицо бледное, строгое, тонкое, а на ем брови черные молодые полукружьями выставились. К ушам большущие серебряные серьги прицепила, старая прокуда, да с агромадными красными каменьями и на шею ожерелье надела старого серебра и тожеть красными камнями изукрашенное. Кофта на ей новая, батистовая, тожеть вся дорогим шитьем расшитая, а сверху всего энтого богатства – дорогушшая шаль турецкая, Иваном Исидоровичем подаренная.

«Ох, — подумал Иван Исидорович, — и хорошо же, что вас, мои бабоньки дорогие, местные оглоедки не видют, особливо Калымиха с Колдобихой, а то вся Луговая-от сызнова воем выть зачнет да ишшо с дурным боем да криками!»

Ну, только подумал он так, как его мысли прям к жизни и пришлися, но об энтом мы вам опосля рассказывать станем.

Однако, перекрестимшись, Бога поблагодарив, сел хозяин за стол, домочадцев и себя с новой жизнью поздравил, поел от души, о делах немного поговорил, и почала жизня как бы в прежнюю колею входить-восходить.

Ну, поели, попили; и не успели бабочки со стола ишшо посуду прибрать, как услышал Иван Исидорович, что собаки во дворе шибко заходятся да и думает: «И кого там Бог несет, право слово?»

Взглянул в окно и видит: а энто поп Василий по двору телепается и уже на крыльцо взошел. Ну, Иван Исидорович строчно повелел Матрёшеньке к себе идти, а Кузьмовну оставил для разговора и наблюдения за гостем-то.

Ну, взошел поп Василий, на иконы покрестился, поздоровался густым басом, присел к столу, чайку отпил и такую беседу повел:

«Так вернулася домой, стал быть, Матрёна-от Васильевна?»

Подивился Иван Исидорович тому, как быстро по деревне слухи ползут, однако ничем себя не выдал и говорит спокойнехонько:

«А куды ей деваться-то? Туто-ка ейный дом родной и я – муж ея венчанный, так чего еще-то?

«Все так, оно конечно, — вздыхает поп Василий, но как-то со складочкой на личности и в голосе: «А робятенок-от у ея от кого: от тебя али от Петрухи?»

Передернуло тут Ивана Исидоровича, однако и тут скрепил себя и отвечает: «Мой робятенок-то, потому как Петруха ее по третьему месяцу омманом да наговором подлым на меня брюхатую сманил. В она-то и так простосердая до крайностев, а брюхатая-то и вовсе всякий разум потеряла и ему без понятиев доверилася. Ну, энто дело прошлое, а тебе-то како есть дело: мой-от ребятенок али Петрухи? Все равно как ни есть наша порода, и нам с Матрёшей его растить и пестовать».

«Так-то оно так, — поп Василий с ужимочкой говорит, — а только вся деревня насчет энтих дел шибко любопытствует, дажеть моя попадья Наталья ровно подурела и как оглашенная по избе бегает. А исчо тебя воспросить хочу: как ты жану свою наказывать после всех энтих дел станешь? Вот мир очень хотел бы посмотреть, как ты ворота расхабаришь, вожжами руки-ноги провиннице свяжешь, на лавку положишь ее грешную, да и вложишь ей горяченьких по полную душу!»

«Так энто беременную-от по осьмому, стал быть, месяцу истязать прикажете?» — тут уж Иван Исидорович криком закричал.

«Ну, оно, конешно, брюхатую гвоздить затруднительно и не по-христиански, хотя и такие случаи тожеть бывали у нас, — поп Василий важно ответствует, — однако от позволительно все и от тебя узнать: так будет ли прилюдное наказание бабочке-от за ея прокуды, а то мир весь кипит и энтим обстоянием оченно интересуется?»

Тут опять у Ивана Исидоровича внутрях ровно заледенело все, однако скрепил себя, виду не подал и вымолвил: « А вот разродится бабочка благополучно, тогда и решать будем. А до тех пор, батька Василий, не тревожь нас понапрасну-то».

«Ну, быть тому, — поп Василий опять-таки с неким неудовольствием проговаривает, — однако, смотри, как бы с тебя ответ за Петруху не востребовали. Вон, гляди, становой  Карп Севастьянович к тебе за допросом подъезжат. Счас средствие учинит, и, дай Бог, чтоб оно у тя счастливо окончилося!»

Тут глянул Иван Исидорович в окошко и, действительно, видит станового в кошеве, подъехавшего к его воротам и стучащего в них концом ножен своей шашки, требующего, стал быть, допустить его в дом.

«Ах, донесли ужо сволочи, блядюги подзаборные, что Матрёша вернулася домой», — успел только про себя злобно подумать Иван Исидорович, и пошел попа провожать, да станового поклоном встречать-привечать.

(Продолжение следует)

4 комментария

  1. Руфа

    Ух, как же я соскучилась по Матрёше.Прелесть,какая сказка !

  2. Глеб

    В те времена общественное мнение было страшной силой, духовная власть тверда, а правоохранительные органы бдительны. Даже тогда преступнику трудно было укрыться в огромной стране. Не нужно было никаких видеокамер.

  3. Игорь Николаевич

    Автор хорошо показывает личную драму и общественный фон, одно от другого неотделимо. Матреша идёт к своему счастью через страдания м несчастья. По иному и быть не может в настоящей жизни. В этой истории показана настоящая жизнь. Такой она была тогда, сейчас ещё сложнее и страшнее. Показана убедительно философская глубина жизни. Кузьмовна здесь главный философ.

  4. Инна

    Сейчас допросят Матреша, она же все выложит, как на духу. Конец счастью.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.