О.С. СОИНА. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Картина 29.  

Ну, стал быть, дождался Иван Исидорович  Кузьмовну, посадил ее за стол супротив себя и зачал спросами да вопросами донимать.

«А скажите. – говорит, бабуня дорогая, есть ли у Вас в селе доверенные люди, али нетути? Ну, то есть, лечебная-то прахтика у Вас-от немалая и слышко многие-от людишки по Луговому шибко многим Вам обязанные: баб-рожениц из беды неминучей вытаскивали; мужиков-от от лихоманки лютой избавляли; детишков от лишаев да чесотки пользовали… Ну, да не может такового и быть-то, чтоб никтошеньки Вам-от благодарность не изъявлял и сугубую помочь не оказывал, ну, вот не верю я в таковску человеческую подлость и все тут!»

Тут Кузьмовна посидела, подумала да и спрашивает Исидоровича-от: «А скажи-ко мне, Ваньша, не потай и зачем тебе вдруг особливые верные люди занадобилися? Кажись, все служивые у тя по струне ходют, кажное слово твое ловют, дак чего ж тебе и лучше-то?! Крикнул, свистнул – и на тебе на блюдечке принесут да ишшо на цыпки перед тобой станут!»

Посмотрел тут Иван Исидорович на Кузьмовну, головой покачал горестно да и выдохнул: «Нет у меня рядом теперича никого, окромя тебя и Матрёши. Сынок-от мой, не к ночи будь помянут, дурной-от смертью погиб, родовы у меня нетути, а услужащие мои все как ни на есть последней падалью оказались: продали нас Матрёшенькою ни на понюх табаку властям-от местным, понаплели невесть что на меня да её, несчастную, а главное-то деревня, падла полосатая, так вся на её вызверилась, что чрез попа Василья – публичной порки над ей требовают, прям до лютости, а ить кто оне, подлецы, все от меня кормятся и всем-то, всем я им пропитание доставляю и не скажу, чтоб вовсе ничтожное. И вот так я, маманя, кумекаю, что завелся рядом со мной какой-то смутьян, подлец, душа черным черна, сажей мазана; и от подбивает он деревенских-то на дела энти подлые, доносы куды надо строчит, бабье мутит, сплетни да россказни пущает, а народишко-от ему доверяется и ишшо свово прибавляет от полноты души, сталоть, и полной злобной мерою. И от, Кузьмовна, матерь ты моя названная (тут Иван Исидорович и сам не заметил, как стал он с Кузьмовной на «ты», перешел совсем вроде как по родственному, и без прежних ненужных уж теперь ни к чему «выканий» да величаний), ныне просьба у меня до тя великая и неотменная: сыщи мне, где хошь, мужика честного и до деревенских пакостей непричинного, да однако умом неглупого и скромного с тем, чтоб он все-то, все вокруг меня разнюхал и разведал, свое неподдельное и честное средствие учинил, зачинщика энтой деревенской смуты распознал и помаленьку-потихоньку на мой-от суд представил, чтоб уж я тогда постиг дл тонкостев, что мне делать-то: то ли на энтого подлеца свою управу искать, то уж чрез властей девствовать, поняла, ась?»

«Поняла-то, поняла, — Кузьмовна ему отвечает, — да только вот что я опять-таки тебе скажу, Ванюша: сам-от ты в своих новых бедах виноват-от и обратно свою судьбу мутишь и в жизню запущаешь. Зачем, ты мне скажи, ты народишко свой-от подначальный разбаловал до крайностев? Зачем им платил больше того, чем в здешних местах принято? Зачем Ларьку свово в дела домашние допустил аж до семейственности? Зачем, обратно говорю, Матрёшенькиной красой мужиков-от по деревне смущал-раздражал? Али ты не видел, что от одного ейного видона с имя корчи делаются, а потом они свои погляды-от  на ее на семейское бабье вымещать зачинают? Я и то, на тебя глядючи бывало, простоте твоей беспонятной дивилася и упреждала тебя немало, спомни-ка? А теперя вот сидишь и, право слово, не сердисся на меня, старую, сопли на кулак мотаешь и горе мыкаешь, так ить оно али нет?»

«Ай, старая, — уж с досадой ей Иван Исидорович ответствует, — все твои попреки да укоры примаю, да ты не  нуди меня по-бабьи-то, а помоги по делу, потому как вот одну беду мы с Петрухой, слава Тебе Господи, избыли, а тут, может, другая крахмалится!»

«Помогу, куда денуся, — Кузьмовна говорит, — да только ты впредь поразборчивей будь и уж теперь-то Матрёшеньку береги пуще глаза, потому как у меня об ей с тобой особливый разговор ишшо будет. А что касается человечка тебе представить – представлю, будь спокоен и надейся на его, как на себя; все тебе изделает в лутшем виде и дажеть с излишком. Ты поди Серегу-от пимоката знаешь, али нет?»

«Тю, дуреха ты, Кузьмовна, — Иван Исидорович аж вскричал от возмущения, — так ить про его вся деревня шибко дурно болтает, что  мол он то ли немтырь, то ли дурак петый, то ли беспонятный вовсе, ума лишенный, а ты мне его под таковское дело суешь, вовсе без разумения стала чтолича?»

«Так ваще по деревне, что люди носят, что собаки брешут, оно без разницы, — спокойно так Кузьмовна ему отвечает, — а что касаемо Сереги, так он, почитай, кому дурак, а кто и сроду так. Умный он мужик и рассудительный, а что с народом не говорит и знаться с ним особливо не желает, так энто он от большой на него обиды молчуном изделался и, право слово, как он исчо ума не решился али жизню свою не покончил, так до се понять не могу, не иначе Бог его для чего-то в энтой жизни приберег».

«Да что у его за беда-то такая, — Исидорович любопытствует, — уж не поболе же нашей-от Матрёной-то?»

«Кому как сказать, — Кузьмовна его резонит. – А вот послушай-ко, мил любезен друг, отецкий сын, богатый купец, какие на людей беды заходят и сам-от рассуди: поболе аль поменее. Серега-от молодой-то шибко красивый парень был; и бабы от его прям на стену кидалися и под ноги ему, ровно рогожка, стелилися. Ну, по молодому делу слюбился он-от с солдаткой одной пришлой, да не то чтоб всурьез, а как бы до свадьбы по прямой мужичьей надобности. Ну, ходил он к ей-от, ходил, а там присмотрел себе в Забродихе девку тоже из приезжих, пригожую, скромную, работящую, да и семья у ей не без достатка. Девке он-от приглянулся прям до самой страсти, она ему тожеть; и быстро свадебка сладилася. А вот как его прежняя-то зазноба про то узнала, то сказанула ему таковы слова: «И хучь ты женисся, подлец, по закону, да и девка-то разлюли-малина, говорят, а жить-то ты с ей не сможешь как муж с жаной; и сраму ты наберешься сверх всякой меры и дурной-от смертью помрешь». Вот так сказала, как припечатала; а он и значенья никакого не придал, мол, мало ли что баба со злости брешет. Ну, оженился и, представь-ко, в перву-то брачну ночь случилась с ним невстаниха, да такая-то лютая, что хоть криком кричи, хоть волком вой. Уж он так и эдак и всяко разно пробовал к молодухе подступиться-то, ан не идет дело и все тут. Бабочка, конечно, ревмя ревет; родова вопит: да ты спорченный, а тут еще он с горя у мужиков-от местных совета в таком-то деле зачал просить, так они, сволочуги, его на смех подняли, споили, да в пьяном-от виде по всей деревне водили и шутки ради кажну встречную бабу помочь ему в энтом дурном деле оказать просили. Ну, а как он до дому добрел, да проспался, да обсказали ему все и ишшо от души много чего добавили, так он к ночи тихонько встал, пошел в анбар, петлю наладил да в ее и сунулся. А у женки-то его душа видать болела и услышала она энто и кричать давай и от спасли его как-то, откачали, слава Богу.

И вроде оправился он, да только посля того, крепким молчуном стал и вовсе с народом толковать ни о чем не восхотел; и от прошло сколько-то времени, как чувствую, что ко мне в избу скребется кто-то. Ну, дверь расхабарила, а там… Серега на коленках стоит, ревмя-ревет и приговаривает: «Кузьмовна, милушка, излечи меня, Христом Богом тя прошу, а то я опять на себя петлю надену; жизнь не в жизнь мне пошла; баба детушек просит, а я что…», и прям слезми заходится и лбом  об порог стукается. Ну, взглянула я на его и вижу: горе неминучее, страшенное; и правда мужик-от у последней черты обретается и, ежели ему не помочь, так девствительно он с жизнью счеты сведет да ишшо кого и с собой прихватит.

Расспросила его кой о чем, погадала на его, кое-каки свои лечебные прахтики применила и вижу: сделанно на мужика. Сделано накрепко да так, что сделавшая и сама себя не пожалела, чтоб ему отплатить полной мерой вплоть до смерти своей без покаяния, коли Серега вдруг да оправится. Однако все энто я ему не обсказала, ибо вижу: мужик-от в крайней расстройке и снова-заново его мутить ровно не к чему. Притом сказала ему, что схожу на богомолье и испрошу благословенья на его излечение, потому как мне самой не исправиться: большой зарок на его положен и с нечистой силой связан. Он понял, потерпеть обязался; а я все исправила как должно, а затем зачала его потихоньку-помаленьку по-свойски лечить и долгонько я с им билася и уж было в отчаянье взошла, когда вдруг в един распрекрасный день он забегает ко мне радостный, счастливый, лицо сияет, глаза блестят и прямо с порогу  кричит мне: « Кузьмовна, матерь ты моя вторая! А ить помогло мне лечение-от твое, теперича я снова мужик, и жана моя настоящей бабой стала; и счастливы мы оба донельзя; и проси от нас, чего хочешь!»

Ну, я все энто выслухала и говорю ему: «Никому об энтом не говори вовсе; ходи молчуном, как ходил, а как зачнут у вас детки рождаться, отвечай: «А в капусте нашли… и все тут». А что касаемо денег, не возьму с вас ни копейки, ибо это дело большое, сурьезное, и тут копейка ничему не поможет, только навредит. А вот дай мне зарок на образе Матушки Небесной, на иконе «Нерушимая Стено» что ежели у меня будет до тебя просьба неотступная, ты мне завсегда поможешь и никому об энтом ничего не скажешь. Лады, сталоть?»

«Ну, так и дал он зарок-от? – Иван Исидорович воскричал.

«Дал, куды ж ему деться-то, дал, да ишшо за великое счастье почел. И вот, когда у меня обстояние какое-нито, я сразу Серегу зову и, веришь ли, ни разу он мне в моей просьбе не отказал и тебе по моему хотенью тожеть не откажет. Да ему и нельзя мне отказать ни при каком случае: в тот же год ейная бабочка затяжелела и сразу ему двух близнецов-мальчишек родила, да как в его прям вылила: и личики, и ухватки, и повадки – все отцовы; и хотели бы сплетни сочинить деревенские-то, а не придересся: как отлила деток-то женка ему. А через год и девчоночку принесла; и вот стал Серега-пимокат – отец и женин муж, словом, мужик-мужиком; вот только молчуном, как был, так и остался. И вот, Ванюша, суди сам, что в нашем-от деле он нам самый подходящий человек-от; и лучше тебе не сыскать, хоть все города и веси обегай».

Подумал, подумал Иван Исидорович да и скрепил: «Ну, быть по сему: зови мне, маманя дорогая, завтра по утрянке Серегу-пимоката и будем с им по деревне  свое средствие зачинать».

Ну, на том и порешили.

(Продолжение следует)

1 комментарий

  1. Kathrin

    Самый интересный ресурс для встреч. Здесь вы однозначно подыщите себе пару — хоть на одну ночь хоть на всю жизнь! далее вот pjuly.tk

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.