О.С. СОИНА. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Картина 30.

Не успел утром Иван Исидорович глаза открыть, как возникла перед ним новая незадача. «Ить, как же, — думает, — Серегу-от-пимоката в дом скрытно доставить и все мои крайности ему обсказать, чтоб все мои-то подначальные ничегошеньки не унюхали и новую подлянку не удумали? Кузьмовну за ним послать, дак одну ея из дому отпускать от Матрёши боязно; все ж таки баба на седьмой месяц заходит, дак мало ли что… Самому за ним скататься – дак обратно все, шельмы, унюхают и зачнут за ним догляд наводить… Ну, прям, загвоздка, едрит тя в качель: народу в доме видимо-невидимо, а довериться, право слово, некому: хучь волком вой и на стену кидайся!»

Ну, думал, думал так-то, загоревал дажеть, а тут Кузьмовна к ему в горницу обрящилась и завтракать кличет. Тут Иван Исидорович опять-таки не стерпел и к ней за советом: и что, мол, матушка, делать-то будем?

«Да, ну тя к лешему, — Кузьмовна аж смеяться вздумала над такой-от мужичьей простотой, — дело простое и цена ему пять копеек и то с переплатой. Сооруди-ка мне кошеву по-быстрому, потому как Серега-от за окраиной живет-поживает. А со мной Степаниду-стряпуху отправь, бабу глупую и болтливую. И поеду я к ему ровно пимы на всю семью заказывать, и пока Степанида-дура будет с евонной бабочкой лясы точить да сплетни деревенские перемалывать; я его, Серегу-то, в сенки выведу, все ему наспех обскажу и с собой в кошеву заберу, штоб, якобы, с тебя да хозяйки на пимы-от мерки поснимать, и таким-то манером прям его к тебе в горницу и доставлю. А там ты уж с ним свой разговор поведешь, но гляди: хоть он мне ни в чем отказать ни в силах, мужик он-от все ж таки нравный, жизнью крепко битый и с им надобно спокойно, без нажима да злобы разговор повести, понял, сталоть? А на счет Матрёши не беспокойся: не успеет у тебя в чашке чай простыть, как я туточки».

Ну, сказала, подолом махнула и была такова.

И впрямь: не успел хозяин по-доброму позавтракать и малой рюмочкой очищенной по утрянке за ради доброго дела остограмиться, как смотрит: стоит на пороге Кузьмовна и рядом с ей мужик средних лет, высокий, плечистый и собой шибко статный и красивый, вот только седой ажник до белизны, только брови черным-черны, однако и те уж сединой по краям отливать зачинают. Стоит притом мужик-от спокойно, с достоинством, себя помнит и нимало перед Иваном Исидоровичем не смущается, поклонился иконам, поздоровкался и молчит, ни слова к разговору молвить не желает.

 

Ну, Иван Исидорович его к столу пригласил, чайку налил, угощение поставил и хотел было ему рюмочку налить, как мужик-от прям руками замахал и отнекиваться зачал да так решительно:

«Не пью я, — говорит, — ни при каких обстояниях и не обижайтеся на меня, гостя незадачливого, хозяин дорогой, потому как такая у меня  по жизни особая планида вышла».

«Ишь, морлчун-от какой заковыристый по мою душу пришелся, — не успел подумать Иван Исидорович и хотел было-к пимоката по имени назвать, но взглянул на него и осекся: видит глаза у его умные, глубокие, синевой-от и страданием подернутые и у губ горькие складки, особые; и оттого вся его личность такое сильное и особливое впечатление производит, что нельзя с им по-простецки; не поймет, да ишшо развернется и дверью на прощание хлопнет.

Спросил, однако, «как по батюшке», тот Петровичем сказался и потихоньку-помаленьку разговор повели.

«Вот, сталбыть, Сергей Петрович, — ты об моих обстояниях знаешь али нет?» – Иван Исидорович его вопрошает.

«Да кое-что по деревне от мужиков слыхал, а ишшо баба мал-мала понаплела, да в энто во все мешаться не хотел; потому как зарок себе великий дал: ни во что людское боле не лезу и их в свою жизню никого не пущаю. А тут-от Дарья Кузьмовна ко мне обратно нащет Вас обрящилася, а я ей-то отказать никак не могу и за ее хущь к ведьмедю в пасть полезу. Потому-от и решился я Вам-от посильну помочь оказать, да только Вы снова-сызнова сами мне все по порядку обскажите и тогда уж я порешу: смогу ли я Вам помочь али уж вовсе нет».

Хотел было тут Иван Исидорович гонор пустить и на мужика кричалку поднять, однако видит: никак нельзя; мужик-от гордый, сильный и ума немалого и ничем его не проймешь, окромя правдой да просьбой неотступной и на ее-то он, может быть, и тронется.

«Вот, — говорит, — Сергей Петрович, случилося у меня горе с жаной и было-к я его избыл благополучно; а тут чую, завелся рядом со мною какой-то подлец, вовсе неслыханный: ковы на меня властям-от наводит страшенные; в хозяйстве раззор пошел, пока я по своей Матрёне горевал; деревню на меня да ее поднимает ажник до лютости и оченно мне знать надобно: что энто за падло рядом со мною объявилася; мой же хлеб жрет да мне ж и гадит… и конца и краю энтим подлостям не видно. Уж я и так и эдак умом раскидывал, однако прошибиться боюся; и от потому-то мне и нужон ажник прям до сердечного исступления человек прямой да верный, с тем, чтоб он нас с жаной пожалел; и всю энту антригу выведал и на мое рассмотрение представил. Ну, и не к кому мне здеся обратиться окромя Дарьи Кузьмовны да тебя, Сергей Петрович, дорогой!

Да не откажи ты нам хоть по-христиански тебя прошу, потому как дело неотступное, сурьезное. Да ишшо у меня женка брюхатая, не сегодня-завтра рожать зачнет!»

Помолчал мужик, подумал, на икону перекрестился и ответствовал: «Ай, хозяин дорогой, не взыщи на слове, но сразу те сказать хочу: дело хоть и сурьезное да подловатое и отчасти зазорно мне по народу мразь каку-то изыскивать да Вам об ем доносить ровно ищейке господской. Однако же, заради Дарьи Кузьмовны и горя Вашего, для меня уж несомненного, решаюсь я Вам помочь оказать и изделаю все так, что и комар носа не подточит. Будет Вам особливое средствие, куда почище полицейской братии, да токо Вы терпение поимейте и без нужды меня не требуйте и в дом к себе без крайней надобности не кличте, иначе всю мне наладку спортите и, глядишь, большой бедой дело кончится. А все, что нужно по делу, я Вам чрез Дарью Кузьмовну сообчу, принимаете мои условья, али как?»

«Да принимаю, куды ж деваться-то, — Иван Исидорович не без раздраженья говорит, — да только скажи мне твердо, Сергей Петрович: сколько тебе времени на все энто дело потребовается да каким манером ты все энто изделаешь и не будет ли у тебя тут ошибка какая-нито; а исчо сколько-нито ты за энту немалую услугу с меня денег взять намеруешься? Заплачу, как скажешь, не не сумлевайся, лишь бы все дело прямо да чисто легло и никакого сраму от его ни мне, ни тебе, сталоть, не вышло».

Тут пимокат на хозяина взглянул, усмехнулся да и говорит: «От сразу купец и скажется: все на деньги меряете, а ить деньги что, пыль и ничтожность человеческая, не боле того. Никаких денег мне от Вас даром не надобно, потому как тут дело полюбовное: хочу – от души помогу и расстараюсь так, как Вы дажеть и представить себе не можете; а не хочу – так ничем не упросите, хучь золотом с головы до ног осыпьте. Энто одно. А другое – есть некая тайность судьбы моей необнакновенной, посля которой мне кой-какие людские обстояния ведомы стали; и в энти-то мои дела Вам, человеку большому и властному, вникать бы ровно не к чему. Что ж касаемо времени, то на все-провсе мне, я так кумекаю, недели две дажеть с залишком станет. Ну, по рукам, чтолича?»

Крякнул тут прям Иван Исидорович, такой необнакновенный карахтер у простого вроде бы мужика занаблюдавши, однако делать нечего: по рукам ударили; и отпустил он Сергея Петровича, пимоката, особое деревенское средствие вести по одному только тому ведомому манеру да способу.

 

(Продолжение следует)

 

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.