О.С. СОИНА. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Картина 31.

 

Ждал, ждал Иван Исидорович Серегу-пимоката да уж и все жданки проглядел. Неделя прошла, другая, третья, а никаких известиев от него нет как нет; и Кузьмовна молчит как в рот воды набрамши и на все нетерпеливые позыванья хозяина только палец к губам прикладывает: «Молчи, мол, не каркай попусту» и все тут. Извелся он уж донельзя, а тут вдруг Кузьмовна ему о Матрёшеньке докладать взялася, и новости принесла, не скажу, чтоб приятные.

«От, — говорит она, — Ваньша, жалала я упредить тебя, что роды у жаны твоея будут тяжелейшие, как я по многим своим женским приметам кумекаю. Перво дело, ребятенок большой и должно мальчишку она принесть намеруется, и, стал быть, крупноголовый, широкоплечий, а главное-то, второе-то, что лежит он у ей во чреве неправильно и вроде как вперед ножонками. Плохо это для бабы, коли робятенок не головой, а ножками идет, потому как разродиться ей в таком-то случае будет тяжко; а окромя того, у Матрёши, задок-от узковат, бедра ишшо девичьи, тельце тоже хрупкое, сил и крепости-от женской маловато, а потому говорю тебе напрямки: а вдруг-от бабочку кесарить придется, ну, стал быть, липерацию ей изделывать? А я ить многое могу, по женскому делу лучше меня никого в округе нетути, хоть все деревни ползком обползай, но однако же кесарить ее не решуся: не овца она и не корова, а человек, образ Божий; и я в случае неудачи грех-от великий и почитай что неотмолимый брать на себя и так без путя многогрешную, ну, никак не могу.

А потому вот прими от меня Ваньша, такой-от совет великий: надоть тебе строчно в город ехать и оттудова везть бабьего врача, знаменитого немца Карлу Иваныча, который-от все по женской части могет: и липерацию изделать; и кровя бабе остановить, коли робятенок ей всю унутренность изорвет; окромя того лекарствия ей даст, коими я в простоте не владаю…, ну, стал быть, коли хочешь свою любимую женку да дитятко живыми видеть, скачи беспременно в город до Карлы Иваныча добивайся, денег ему сули немеряно, а штоб он к Матрёшиным родам-от здесь как штык обретался… и вот тебе мой такой сказ и наказ, понял, али нет?»

Тут Иван Исидорович испугался, ажник руки и поджилки у его затряслися, но при всем том чужим мужиком-от при женином деле так он забрезговал, что начал Кузьмовну просить-умолять: «А нельзя ль, матушка, в таком-от сокровенном бабьем деле как-то нито без чужого мужичьего присутствия обойтися, а? Ну, зазорно мне, понимаешь, что какой-то заезжий, прости Господи, бусурман будет у моейной бабы всю ейную исподность наблюдать да в ей ковыряться! Ить это страм страмотелый; и вся деревня подлая об нас с Матрёшенькой снова-здорово все языки обчешет и надсмешки надо мною таки изделает, что я ввек не отмоюся… Может, ты как-нито своими силами управисся али как?»

И видит: Кузьмовна вдруг изогнулася хуже дикой кошки, глазами сверкнула, подол выше головы подняла и в знак уж крайнего презрения им прям перед носом хозяина взмахнула, а затем, нимало не смущаясь, послала его таким черным словом, какового Иван Исидорович дажеть от самых забубенных мужиков не слыхивал, а уж затем заорала во всю мощь  да без всякого смущения: «Да ты, сибирский пенек, валенок грязный, подзаборный, понимаешь ваще, что несешь-то, сволочуга окаянная, а не муж и не отец, прости Господи! Да ты пойми, тупарь ты немыслимый, что тут не о стыде и людской молве думать надоть, язви тя в душу, дурака набитого, мало тя жизня била, так я, старая, счас последние свои силенки соберу и так тя порадую, что на люди с кровавой мордой вылезешь, если что! Да пойми ж ты, обратно говорю, животина ты беспонятная, что тут дело о жизни и смерти идет, для бабы и дитятки разом, а он, собака, сидит, кономордится, считает да рассчитывает! Нет, коли ты свою жану и дитятко из беды неминучей выручать не жалаешь, дак я седни ж ее пособеру, к себе в дом перевезу и на свои деньги ей Карлу доставлю, а потом, коли разродится удачно, соберемся мы обои, дитенка с собой возьмем да и были таковы. А денег у меня, да чтоб ты знал, выродок, прости Господи, окаянный, на все про все с залишком хватит: и полицию задарю, и Карлу оправдаю, и на новом месте куды лучше, чем у тебя, Матрёшеньку устрою; и будем мы с ей жить-поживать, твово дитенка ростить да ишшо, коли Бог даст, как сыр в масле кататься!»

Сказала, плюнула прямо под ноги Ивану Исидоровичу и двинулась наверх в Матрёшину горенку свои намеренья сполнять; и тут-то уж в который раз понял он, что бабка-от девствительно на все способная и все ее рассказы об своейной судьбе есть правда заподлинная; и что ничего-то, ничего ей, старой, вовсе в энтой жизни не страшно: велика ее воля необоримая и велик-от и страшен гнев ее на глупость и несправедливость людскую и оттого-то нет над ей никакой внешней силы и понуждения, окромя суда Божьего, коий она полной мерой спытала и вынесла. А понявши энто уж в который раз, грохнулся он перед Кузьмовной безо всякого мужичьего стеснения на колени, пополз за ней, за подол ухватился и прям как малый дитенок заревел: «Ох, да прости ж ты меня, дурака беспонятного, матушка милая! На все согласен, винюсь и каюсь, пенек я, девствительно стоеросовый, да только ты, маманечка, Матрёшеньку не уводи, не лишай меня последней житейской отрады, и глупость мою мужичью, прощай по широте души твоейной за ради Христа Бога!»

Посмотрела на него, посмотрела Кузьмовна, еще раз, правда, в сторону плюнула: что, дескать, с дурака возьмешь, да и говорит ему тоном властным и до страсти непреклонным: «Ну, значится, так дело обстоит теперича: как получишь, голуба душа, от Сереги-пимоката весточку, обмозгуй с им, что далее делать-то, да меня к рассуждению призовите, а затем, нимало не мешкая в город сряжайся и Карлу Иваныча беспременно доставляй! Да не мешкай, сказала, а то я и без тебя в лутшем виде управлюся! Понял, ась, Матрёшин муж, великий купец?»

Сказала так-то, подолом перед хозяйским носом махнула и была такова, а Иван Исидорович с горя да с великого стыда решил очищенной остограмиться, да вдруг услыхал, что в дверь скребется кто-то. Открыл, а там пимокатова женка обретается и тихонько так на ушко Исидоровичу говорит: «Муж-от сказал, штоб вы заполночь в своем-от флигеле заперлися и его, стал быть, беспременно ожидали. Да ишшо велел передать, штоб огней во дворе не было и в флигеле тожеть, а как он до Вас доберется, так сам и зажгет. Окромя того, чтобы двери дворовые и в дому крепко на запоре держали и никому ни на какие призывы снаружи не откликалися, потому как дело Ваше, говорит, сурьезное и опасливое»

«Да как же, матушка, он во дворе-то окажется, коли все ворота мне накрепко прикрыть велит?» — Иван Исидорович ея вопрошает.

«А об энтом, муж говаривал, не Ваша печаль, могет быть, — тут она лукаво так по-бабьи усмехнулася, — на такой особливый случай у него разрыв-трава имеется, коя всяк замок без сумленья берет и открывает».

«От какие дела-то деются», — не без внутреннего трепета подумал Иван Исидорович, однако отпустил бабенку, но при этом не утерпел, чтоб не остограмится очищенной, а закуской Кузьмовну уж не стал донимать: «Хватит, — думает, — мне на сегодня удовольствиев от домашних-то»; затем прилег отдохнуть, а соснув часок-другой, зачал Сергея-пимоката ждать-поджидать.

(Продолжение следует)

 

 

 

 

4 комментария

  1. Макс

    Вот это сюжет!

  2. Елена

    Кузьмовна становится главным персонажем, ибо в ней сосредоточена мудрость жизни. Она весьма нетривиальна. Украшает повествование.

  3. Антил

    А сибирские бабы действительно могут преподнести сюрприз. Я однажды на базаре замешкался, мне такое торговка выдала, что я бросил все и сбежал оттуда.

  4. Анна

    Иж ты, какой нежный! Баба сибирская коня из горящей избы добудет, которую сама же и подожжет!

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.