О.С. СОИНА. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Картина 33.

Посидели за столом, помолчали, и вдруг показалось Ивану Исидоровичу вся картина теперешней его жизни жуткостной какой-то, и в жизни-то энтой, житейской уж ничем неодолимою. Крепко загорюнился он, ажник слеза на глаза выступать зачала: да и впрямь – заревел бы ровно дитя малое во всю мочь, однако ж людей совестно; и себя совсем обессиленным оказать боится. Пригляделась к нему Кузьмовна, вздохнула и тожеть по-бабьи загорюнилась. И вот тут-то, в минуту почти что безвыходную и донельзя горестную, пимокат-от вдруг неожиданное решение подал и почитай что от неминуемой беды семейство вызволил.

«А заберите-ко с собой в город, — говорит, — отца Василия с попадьей его Натальей, поповной Дашенькой и со всем их семейским прикладом: работниками, стряпухою, пономаренком и всеми его народами, коих он с собой взять пожелает. И такой-то ему предлог изделайте, что, мол, пред жениными родами шибко хотите на Церкву, да на семейство его пожертвовать – ну, до помочи по житейским его надобностям, коих у его немало прикопилося. Он на энто с радостью пойдет, коли поездка за чужой счет образуется; да опять же Наталья-от ейная, попадья, сталоть, до денег да бабского обихода шибко жадная и попа похотелками своими донимает, ну, прям до невступности.  Он уж от ее-то готов на стену лезть и бывалоча криком кричит; а и ее понять можно: надо поповну замуж пристраивать, а она на личность шибко невзрачная, прям до отвратности, так они, поповы бабы-то, энти ее уроны хотят нарядами прикрыть и уж так-то на энто надеются, что ажник страмно на весь энтот бабский сыр-бор глядеть-то. Оттого-то попадья любую смазливую бабенку прям до глубины души ненавистью ненавидит самой лютою; и твоей жане, хозяин дорогой, от энтих делов, что за ее спиною деются, тожеть несладко приходится. Однако же, коли ты попу на ейные бабьи прихоти деньги дашь, да немалые, он с великою радостью за тобой хучь на край свету поедет; и вот будет у тя охрана немалая, потому как на такую-то ораву, да исчо на лицо духовного звания, никто из местных побродяг напасть не решится ни при каких обстояниях. Ловко придумано, ась?»

«Ловко-то, ловко, — Иван Исидорович свое гнет, — а на кого ж я тогда жану оставлю? Ить оне, сволочуги, да не посмотрят, что она свои последние бабьи сроки дохаживает, а чего-нибудь да сотворят с ей неподобное. И кто ж ее, сердягу, защитит-от? Разве что Кузьмовну на их с рогатиной как на ведмедя пустить? Так ведь и ее-то тожеть жалко до ужасти… Ить случися с ей да с жаной что бы то ни было ужастенное, дак я и жить на белом свете не смогу, уж так ты и знай, Сергей Петрович, друг сердешный!»

Посмотрел на Исидоровича пимокат, а затем на Кузьмовну глянул и вдруг ровно вздрогнул. Видит: сидит бабка бледная, строгая, губы в ниточку стянула, глаза в его вперила, смотрит, не сморгнет, ровно тотчас за своих ближних помереть изготовилась и уже внутри себя како-то решение приняла.

Вздохнул тут пимокат от всей души, по коленке себя хлопнул и сказал ровно тугим обручем все дело скрепимши: «Ну, коли так, так поезжай, хозяин, с попом бестрепетно, но гляди: два дни тебе даю в городе обернуться на все про все и с крепкою подмогою в Луговое обратно прискакать. Однако говорю тебе еще один наказ в дорогу-то: коли дела все изделаешь по уму да с понятием, домой вертайся ночью, чтоб ватагу всю тутошнюю прихлопнуть на самом раннем рассвете, когда они, понимаешь, храпака будут задавать без понятия… Тут, я кумекаю, вы с приставами, может быть, кой-чего антиресное у их в стайке обрящете, что они либо на случай приберегли, либо сбыть ишшо не успели. А за жану не тревожься шибко-то: как отъедешь, я к тебе на покой всем домом пойду: с жаной, детишками, братовьями – будто спешную работу у тя в доме ладить и дажеть собак-от своих с собой заберу. А собаки у меня знатные, твоим не чета; и вся округа их шибко опасается, потому как они накрепко приучены ворогов за горло брать и сразу наземь валить. А у тя-то, скажу, хозяин, по правде собаченции ненадежные, к тому ж, кумекаю, дурными людьми прикормленные; и потому, бери в дом зверье подходящее, а я те в энтом деле особливый совет подам».

Тут Иван Исидорович вздохнул и разом почувствовал, как с души у его огромная тяжесть разом спала и хотел было по своему обыкновению слегка очищенной принять, как под строгим взглядом пимоката руку от графина отдернул и совсем другой разговор повел.

«Ну, — говорит, – Сергей Петрович, разлюбезный ты мой, уж коли ты все мое дело горемычное так понял, да обставил, то напредки знай: проси от меня, чего только твоя душа желает, ничего не пожалею да ишшо сверх требуемого добавлю. А коли ты от мзды за свои дела отрекаешься, так дозволь тебе добрым другом стать: на жисть и на смерть служить тебе буду как родному брату своему, ладноть?»

Улыбнулся тут пимокат, и впервые Исидорыч с Кузьмовной разведали, что лицо у его простое и доброе, открытое и всепонимающее, а глаза такие глубокие и промзительные, ровно он все тайности жизни постиг, на себе вынес и притом человеком с душою и сердцем остался.

«Ладно, — говорит, — на дружбу с вами я от всего сердца соглашаюся и пусть промеж нас будет то, что Бог по жизни пошлет. А вы, однако, не мешкайте: по утрянке попа подымайте, бричку да кошеву готовьте, да изделывайте все хлопоты шумно, без утайки, как будто давно энто дело вершить изготовлялися; а тут ему и срок пришел. А за мною дело не станет: как только отъедете, так я в сей же час у вас дома окажуся со всею родовою и крепкую вашим домашним защиту выставлю. Только  смотрите: два дни и не дольше никак сроку вам даю, а то девствительно тут многое случиться могет. Ну, по рукам чтолича?»

Встали из-за стола, по рукам ударили, а тут Кузьмовна кричит: «Ты, Ваньша, про Карлу-то, Карлу не забудь, а то Матрёшеньке уж сроки подступают, понимаешь?»

«Да уж, куда денусь-то, не забуду, матушка», — ответствовал Иван Исидорович, и полночная беседа потихоньку-полегоньку стала расходиться, не без опаски, однако, и с особым к жизни вниманием.

 (Продолжение следует)

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.