О.С. СОИНА. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Картина 34.

Ну, стал быть, расстарался Иван Исидорович по утрянке лихим махом: попа Василья вместе с его родовой снарядил, пономаренка с работниками не забыл, хороших лошадей в коляску да кошеву запряг и дажеть ружьшко с собою хорошо пристрелянное прихватил и рванул в город что есть мочи, чмокнувши Матрёшеньку в ее теплую со сна умильную головку и наказавши Кузьмовне беречь ее пуще глаза.

Во весь дух летели они до места, ажник поп покряхтывать стал и хозяина расспросами донимать: «Ну, куды ты, Иван Исидорович, так без ума торописся-то? Порастрясешь мне бабье, и вместо удовольствиев от покупок-то будут оне по номерам от живота кататься и к чему мне энто, скажи на милость-то?»

«Терпи, батюшка, — Иван Исидорович ему без обиняков ответствовал, — уж коли подрядился странствовать за хозяйский счет, так, стал быть, примай последствия как будто так оно и надобно. Сам знаешь, что я без понятия ничего не делаю и уж, коли поспешаю, так значится так и надобно, прими как должно и не беспокой меня попусту».

Тут отец Василий вдруг присмотрелся к хозяину-то и внезапно поразглядел, что тот шибко не в себе, натянут весь, ровно тугая струна, бледный до синевы и на лице у скул тугие желваки ходунами ходют. «Ох, да не к добру он так весь навострился-то», — только и успел смекнуть поп, как Исидорович вдруг жестко попа вопросил: «Скажи-ко, батюшка, где мне вас разместить, и сколько ты деньжат-от у меня на твои требы возжелать изволишь?»

Поп оробел малость, однако духу не сронил и ответствует: «А сколько тебе, сыно, не жалко будет, одначе поимей в виду: семейство у меня особливое; дщерь на выданье, жена – баба нотная, кажинный Божий день из меня кровя пить изволит, да не по малости; опять же притч надо удовольствовать; иконы и алтарек в церкви пообновить, да окромя всего и ряску новую к Рождеству мне справить не мешало бы; а уж про свечи да лампадное масло, да ладан для паникадила ты, милостивец,  и сам разуметь должон».

«Ух, — думает Иван Исидорович, — и размахнулся ты на хозяйский счет, ну, да ладно, деваться некуда, опять же у Матрёши роды на носу и тут уж сквалыжничать не к чему вроде бы».

Достал бумажник и изрядную сумму отсчитал и без рассуждений и пререканий прямо в белые ручки попу отдал. Тот аж крякнул от такой хозяйской щедрости и никаких вопросов и спросов более не производил, донельзя довольный оказанным ему вспоможением.

Однако добрались до места, разместилися; и тут Иван Исидорович поповскую родову на самих себя прикинул, а сам по делам рванул, ровно рысак необъезженный. Ну, изначала в Торговую палату насалился, а там-то ужо Ларьку-подлеца чуть ли не в собственники Исидоровичева трахтира записывают и в купеческую гильдию (правда, самого низшего разряда) примать собираются. Тут Исидорович, знамо дело, свово аблаката за грудки, крик поднял на все присутствие, документами о собственности трясет, полицию к разделке кликнули…, да ишшо до скорейшего житейского преспеяния кому надо «барашка в бумажке» поднес, словом, к вечеру справили все дело как следовает: Ларькины документы признали подложными; собственность хозяину с почетом возвернули; делопроизводство о мошенничестве зачали и уж в трахтир Исидоровича потянули со счастливым оправданием поздравить и удачное зачало средствия запить. Однако тут прошиблась кумпания: Исидорович денег на выпивон аблакату, стряпчим да судейским ссудил, а сам кричит: «Мне ишшо к полицмейстеру строчно бежать надоть, потому как в округе разбой неописанный; и ежели все дело к разделке не представить, большие беды в уезде случиться могут!»

Ну, ему толкуют: присутствие закрыто уже, крепко обночилось, надоть его дома ловить али уж в клубе за картишками».

«Да везите меня в клуб ужо, — Иван Исидорович криком кричит, — и прям перед полицмейстером за стол сажайте, никаких денег не пожалею, до тысячи ему просадить готов, ежели делу сразу же ход даден будет!»

Те, однако, смекнули, что дело шибко подходящее, много от распаленного хозяйским ражем Исидоровича перехватить можно, да и полицейский в накладе не останется и ишшо при случае отблагодарить может. А коли так, то, где слово, то и дело мигом делается: никто не в обиде – тут и деньжонки, и чинишки, словом, гуляй, Вася, во всю ивановскую-то. Ну, быстренько суютили Ивана Исидоровича с полицмейстером, а тот тожеть не промах мужик оказался: видит, тут прямая  колода: и дело, и денежки, и поправка хозяйству, и по службе большая подвижка может быть.

Полночи толковали, в карты ему Исидорович больше тыщи просадил, коньяком до одурения опились, однако дело решили обстоятельно. Вник полицмейстер, что в уезде девствительно банда орудует; и становой, собака, имя до краев подкупленный; и коль скоро дело так, надоть строчно всех к разделке брать, да не мешкая. Тут под утро, испросивши у совсем одурелых половых содовой да шампанского, скрепил вдруг полицмейстер беседушку со всей непреложностью: «Выезжай, стал быть, завтресь, когда крепко обночится, да для полной картины дела придам я те дюжину ребятушек; и они их и допросют, и срестуют, и на съезжую сведут. Ну, стал быть, ублаготворил я твою купеческую душеньку, али как?»

«Да, полною мерою, Ваше высокородие!» — ответствовал Иван Исидорович и с полным сознанием исполненного долга отправился в нумера спать-досыпать, а уж затем Карлу Ивановича отыскивать и в возвратный путь изготавливаться.

Проснулся наш хозяин однако заполдень, крепко отобедал, посетил одуревшее от купеческих даров поповское семейство и уж затем пошедши женского врача, немца Карлу Ивановича, отыскивать, с тем, чтоб он не отказал Матрёшеньку обиходить и наследнику на свет появиться помочь.

Ну, указали ему половые, где немец-от обретается и от смотрит Иван Исидорович: домик у его небольшой, на отшибе некоей построен, однако во дворе чистота и приглядность необнакновенные; все покрашено и пригнано, ни единая шшепочка без дела не валяется и хорошая бричка прямо супротив ворот стоит, и коняжка в ее впряжен тожеть крепкий, ухоженный и по всем статьям подходящий. «От кабы он и бабье дело также вел, как хозяйство свое содерживает», — успел было подумать Иван Исидорович, как видит, что к воротам какой-то старичок в стеганом ватном халатике правится и, уже не доходя до гостя, слегка визгливым, но требовательным голосом вопрошает: « И кто Ви такой будет, и што Фас в мой дом навело?»

«Должно это Карла самый и есть, — успел подумать Иван Исидорович», — и сразу же отвечать приготовился: «Да я, — говорит, — купецкого звания и немалых денег человек и во всей округе хорошо известный, однако одно у меня счас плоховато изделалось: женка моя молодая первенца рожать изготовилась, а повитуха моя, коя у нас в доме давненько обретается, толкует, что ее-де беспременно кесарить требовается, иначе и она, и робятенок изгибнуть могут. И тут-то у меня вся надежа на бабьего дохтура, Карлу Ивановича, и помочь его при таких-от родах, стал быть. А я человек достаточный и ни за какими деньгами не постою, потому как я шибко женку свою люблю и без ее жизни-от своейной не мыслю».

Старичок-от посмотрел, посмотрел на Ивана Исидоровича да говорит: «Итите в дом и там расгофор иметь путем». Затем ворота расхабарил, потом снова путем прикрыл и на старческих, уж негнущихся ножках тихонько к дому потрусил.

А как вошли они с Иваном Исидоровичем в переднюю, где все так же чистенько и приглядно было устроено, как и во дворе, так завопил он в полный голос: «Лизхен, Маринхен, ленифый дурр, счас мне и костю кофий и небольшой опет, шнель, шнель, корофф!»

И не успел Иван Исидорович и глазом моргнуть, как оказалися они с немцем в прехорошенькой и как стеклышко чистенькой столовой, за столом с крахмальной скатертью, коя вся вдруг оказалася уставленной чашками, подносиками, какими-то блюдами под колпаками, а в довершение всему подали служаночки хозяину и гостю крахмальные салфетки, одну из которых немец ловко заткнул себе за ворот, а Иван Исидорович, не имея такой богатой прахтики без рассуждениев возложил себе на колени.

«Я, — говорит немец, — Карл Иоганн Штуцлер и есть, женскай дохтур, а по фашему  Карл Иванович, а теперь говорить мне прямо: кута ехать нато и сколько Ви мне за мою прахтику тенег тать могете?»

Иван Исидорович обратно все ему повторил и клятвенно обещал удовольствовать, чем может, однако немец в свою очередь его удивил немало: «Что Ви тенег тать можете, я ферю, да только скажу Фам прямо: по фосрасту сфоему я не на кажтую просьпу сфое согласие таю, а только по самому осопливому случаю. И смотрю на Фас и вижу, что у Фас он есть такой, каких ф жизни пыфает мало. А оттого как топрый христианин, кому Бок велел помокать по силе фсякому по нуште его, я поету с Фами, кута скажете. А про теньги я Фас спросил, чтоб испытать и про сепя решил: коли Фы со мною из-за тенег разпираться начнете, то я Фас коню и все. А Ви оказали, что любофф к жене для Фас тороже тенек, а потому я Фам помочь готофф со всем усертием!»

«Ох те, Господи, да какого же ты человека необнакновенного послал на мою нужду великую», — успел подумать Иван Исидорович и, нимало не колеблясь, и в прения больше с Карлой Ивановичем не вступал, отобедал у него малым делом, уговорился с ним о встрече перед дорогою, а затем хотел ему немалый задаток оставить на предмет-от будущих трудов.

Немец, однако, от денег отказался и дажеть руками замахал в возмущении: «Я же, — говорит, — Фам сказал, что ету не по нужте, а за ради помочи, Косподь с Фами. Маринхен, Лизхен, костя профодить, шнель!»

Вышел тут на улицу Иван Исидорович, несколько одуревший от такого приема и свалившихся на него необъятных дел, и вновь поспешил в полицию, дело улаживать, бумаги выправлять, а затем уж к себе в нумера, в дорогу обратную правиться.

(Продолжение следует)

1 комментарий

  1. Ольга

    Ждём ч нетерпением следующей картины

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.