Сабиров В.Ш., Соина О.С. Морально-правовой аспект справедливости

«Человеческая справедливость предназначена не для людей духовных, но для того, чтобы служить тормозом для людей мира сего»[1]. Когда в обществе или человеческом сознании остро ставится вопрос о справедливости, подразумевается, что в ход пошли расчет и мера, и калькулирующий рассудок начинает одолевать нравственный ум человека. По сути дела, вопрос справедливости, равно как и настоятельное требование ее скорейшего утверждения в мире, – это вопрос рассудочный, житейски-прагматический, а потому и сама эта тема носит сильный привкус правового устроения в мире, т.е., по существу, его внешней эмпирической организации. Тема справедливости и равенства возникает именно тогда, когда человек, отвлекаясь от выполняемой им жизненной задачи, начинает сравнивать свои и чужие заслуги, грехи и преступления и требовать воздаяния или компенсации за них. Как правило, в природе человека имеется своя специфическая система отсчета: свои заслуги кажутся более значительными, а проступки менее страшными, воздаяние же за то и другое воспринимается как несправедливое.

Поэтому тот, кто поднимает тему справедливости и равенства, требуя их немедленного и скорого осуществления, обнаруживают достаточно низкий тип морального сознания и тем более – отсутствие духовного видения себя самого и своего окружения. Именно это, воссоединение отчаянной жажды справедливости с известного рода нравственной нечистоплотностью, даже попустительством злу показал Ф.М. Достоевский в образе Ивана Карамазова. Парадоксальным образом сочетая в себе потребность в абсолютной справедливости, понимаемой им как немедленное и безоговорочное возмездие злодеям, истязающим ни в чем не повинных детей («Мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя», — говорит он Алеше), Иван по существу бунтует против духовных законов бытия, и этот бунт в итоге приводит его к крайним формам аморализма, резюмируемым известной сентенцией «все позволено». Духовный же человек ищет не справедливости «любой ценой», но, прежде всего, спасения, которое возможно только при наличии покаянного сознания, а потому спокойно и с готовностью претерпевает социальную и нравственную несправедливость, провидя в ней своего рода «суд Божий». Моральный же, следовательно, совестливый человек, тоже будет более озабочен вопросом своего собственного нравственного совершенства, и потому проблема справедливости для него имеет смысл только применительно к другим людям. Будучи снисходителен и терпим в отношении самого себя и даже более того – с готовностью принимая несправедливость людей к себе (вспомним поведение греческого философа Сократа на суде и, в особенности, после него), он, однако, не терпит несправедливого отношения к другим людям и готов восстановить попранную справедливость даже ценой собственной жизни.

Таким образом, если справедливость рассматривать в практическом плане, то здесь мы сталкиваемся с этическим парадоксом, суть которого заключается в следующей антиномии:

Тезис: акцентируя внимание на справедливости, мы невольно провоцируем разного рода негативные аффекты — обиды, ропот, сутяжничество и бунт, что, в свою очередь, порождает новые формы зла и создает иные виды несправедливости. Так обостренное чувство справедливости действительно может привести к войне всех против всех;

Антитезис: игнорируя же справедливость как ценность, мы, по сути, поощряем несправедливость, убиваем в людях благотворные моральные порывы, саму интенцию к добру, которые в значительной степени питаются из источника, именуемого «жажда справедливости».

Как же, спрашивается, на деле разрешать эту антиномию? Какой, собственно, должна быть этически приемлемая форма борьбы за справедливость или как утверждать справедливость практически, как относиться к несправедливости и как ее переживать?

Нам представляется, что необходимым условием разрешения этой сложной этической антиномии является различение духовных или метафизических оснований справедливости, отнюдь не предполагающих немедленного и сиюминутного воздаяния (вспомним, к примеру, замечательную русскую пословицу: «Бог правду видит, да не скоро скажет»), и справедливости эмпирической, жизненно-конкретной, требующей простых и действенных морально-практических решений. Именно эта иерархичность ценностных смыслов, наполняющих понятие справедливости, равно как и известного рода социокультурная вариативность их применения, на наш взгляд, снимают жесткую категоричность вышеозначенной антиномии, способствуя тем самым более пластичному и глубокому восприятию бытия и его острейших духовно-нравственных коллизий. «Идея справедливости в качестве первичной и наиболее глубокой своей предпосылки, — констатирует Н.Н. Алексеев, — предполагает не идею равенства, но идею иерархии. Только равному по достоинству может быть причитаемо равное, неравное же предполагает и требует неравное»[2].

Одно дело – высшая справедливость Божья в виде равенства спасения в любви и другое дело – проблема справедливости и равенства в отношениях между людьми, которые не готовы или не могут строить свои отношения на основе любви и жертвенного милосердия. Поэтому будучи равными перед Богом в духовном плане, в действительности люди не могут быть равными между собой ни в юридически-правовом, ни в социальном, ни в культурном и уж тем более моральном отношениях, а потому мера их заслуг и мера их ответственности совершенно разные. Ребенок, впервые решивший трудную задачу, несомненно заслуживает большей похвалы по сравнению со взрослым, тоже решившим это упражнение. За одно и то же преступление по закону справедливости разные люди должны получать разное наказание, что, к сожалению, не вполне учитывается современным правосознанием, зачастую требующим строго «пропорциональной» или уравнивающей справедливости. Равенство в виде применения одинакового масштаба к разным людям несправедливо. В то же время далеко не всякое неравенство в отношениях людей справедливо и оправдано. Категорически неприемлема и совершенно несправедлива, например, мораль двойных стандартов. Вспомним знаменитый рассказ А.П. Чехова «Хамелеон», в котором по ходу выяснения вопроса, кому принадлежит собака, укусившая обывателя, городовой несколько раз менял свое отношение, как к собаке, так и ее жертве. Его позиция определялась в зависимости от ранга, социального статуса и богатства предполагаемого владельца «провинившегося» животного.

Чтобы внести ясность применительно к понятию равенства, необходимо четко разграничить сферу его приложения.

  • Моральное равенство – это равенство всех вменяемых людей перед моральными нормами и ценностями. Так, например, нормы приличия должны соблюдать все без исключения люди, если они не находятся в больнице или психиатрической клинике.
  • Юридическое – все члены общества (граждане государства) одинаково равны перед законом, хотя на практике оно реализуется весьма непросто, а часто остается пустой декларацией.
  • Социальное равенство проявляется как гарантия удовлетворения основополагающих прав граждан: на труд, отдых, образование, медицинское обслуживание и т.д. Такое равенство справедливо.

Можно выделить несколько критериев равенства и неравенства, на основании которых допустимо сравнивать людей:

  • По природным задаткам. Понятно, что люди по этому критерию никоим образом не совпадают друг с другом. Даже у однояйцовых близнецов обнаруживается различие, т.е. отсутствие тождества или равенства. Люди отличаются друг от друга ростом, весом, цветом кожи, глаз, волос, тембром голоса, индивидуально неповторимыми чертами лица, своеобразием мимики, жестикуляции и походки и т.п. И такое неравенство между людьми в определенных пределах воспринимается как справедливое, прежде всего потому, что оно дает возможность отличать людей друг от друга. Однако в некоторых же случаях такого рода различия в природных задатках могут порождать негативные чувства и переживания. Физически слабый человек может завидовать сильному, низкорослый — высокорослому, плешивый – кудрявому и т.п. Однако очень часто в жизни случается так, что то, что считается у одного человека недостатком, у другого – напротив, воспринимается как достоинство. К тому же счастье, равно как и чисто житейское благополучие, может выпадать как раз тем, у кого нет явно выраженных социальных и интеллектуальных преимуществ перед другими. Все это говорит о том, что равенство-неравенство людей по природным задаткам с точки зрения морально-правовой справедливости не имеет решающего значения и потому явно не может квалифицироваться как ущерб или нанесение кому-либо вреда.  Другое дело, если мы имеем дело с врожденными болезнями и уродствами. Люди с такого рода физическими изъянами страдают также и морально. Они воспринимают свое положение как несправедливое, и эта оценка не может не накладывать отпечаток на их моральный облик, на отношение к другим людям, которым очень часто бывает тяжело общаться с ними не из-за их физических недостатков, а именно из-за того, что их отношение нередко искажается разного рода негативными аффектами и реакциями: завистью, злобой и ненавистью. Думается, что и эта ситуация не является безнадежной, ибо, как показывает история, относительный ущерб такого рода, как правило, компенсировался яркой талантливостью или даже гениальностью в различных творческих видах деятельности. Примером могут служить судьбы Гомера, Юлия Цезаря, Байрона, Достоевского, Бодлера, А. Маршалла, Э. Келлер и О. Скороходовой и очень многих других людей с выраженными физическими недостатками или  тяжелыми и неизлечимыми заболеваниями.

  • По богатству и собственности. Богатство и бедность людей, как правило, приковывают к себе всеобщее внимание. Социальное неравенство между людьми действительно может стать основанием для моральных чувств и переживаний негативного порядка: зависти, презрения, ненависти, злорадства и вытекающих из них форм поведения (льстивости, угодничества, хамства, пренебрежения, унижения человеческого достоинства) и непосредственно с ними связанных отношений людей (конфликтных, враждебных, подозрительных). Однако многое здесь зависит от того, на основании чего одни обладают своим богатством и собственностью, а другим, напротив, в этом отказано. Здесь тема справедливости из морального плана переходит в социальный. Из истории известно, что не всегда неравенство людей по богатству воспринималось как несправедливое. При феодализме, например, богатство феодала и бедность подвластных ему вассалов считались нормой жизни. Они символизировали патриархально-иерархический характер отношений между людьми в сословном обществе, где вертикаль социальной лестницы, предоставляя человеку богатство и знатность, в известном смысле ограничивала его духовную и моральную свободу; в то время как люди, находящиеся внизу социальной пирамиды и, казалось бы, лишенные денег, статусов и привилегий, зачастую жили более полноценной в человеческом плане жизнью и не осознавали свое положение как несчастное или несправедливое. Духовно-нравственную парадоксальность этой ситуации в свое время проницательно заметил Гегель, который в своей «Феноменологии духа» фактически утверждает, что раб более свободен, чем его господин, потому что он менее зависит от вещного мира, поскольку сам же и созидает его своим трудом[3]. Однако это суждение, по-видимому, имеет конкретную социально-историческую фиксацию и явно не может быть применимо к различным историческим эпохам, обстоятельствам и нравам. К примеру, сейчас когда сословные градации практически отсутствуют, а иерархическая структура социума оказалась зыбкой и аморфной, мы живем в новых общественных условиях, где наблюдается вопиющий разрыв между людьми по размерам богатства и уровню получаемых доходов. По-видимому, это нельзя считать нормальным даже при условии честного обладания собственностью, ибо оно с неизбежностью разрушает моральное единство общества и вообще крайне негативно влияет на нравственное состояние человека и социума в целом. Попранная справедливость в распределении материальных благ без вразумительного разъяснения властями такого положения вещей может оказать убийственное воздействие на национальное самосознание. Оно явно неприемлемо не только для России, страны с устойчивыми эгалитарными традициями, но и для многих других стран. Вот почему задача постепенного уменьшения такого колоссального разрыва в уровне доходов и материального благосостояния является насущной и животрепещущей не только для государства, но и тех, кто сумел составить себе значительные состояния. «Страшен русский бунт, бессмысленный и беспощадный», — сказал А.С. Пушкин, хорошо понимавший чувства народа с систематически попираемой справедливостью.

  • По социальному положению. Любое общество структурировано иерархически, в силу чего люди неизбежно различаются между собой по своему социальному статусу. Это формальное социальное неравенство этически оправданно, если люди занимают свое положение в соответствии со своими способностями и трудом, а также честно служат избранному ими поприщу. Однако совсем ругое дело – когда, например, управленческие должности становятся притягательными для удовлетворения неоправданных амбиций людей весьма средних дарований и возможностей или служат в качестве получения незаслуженных привилегий. Этически несправедливо, когда высокий социальный ранг присваивается людьми малокомпетентными и своекорыстными. В настоящее время практически перед всеми современными социумами остро стоит проблема выработки таких социально-правовых и морально-политических механизмов, которые бы хоть как-то заграждали доступ к высоким должностям лиц, их явно не заслуживающих.

  • По дарам. Очень часто субъективное ощущение несправедливости коренится в остро осознаваемом человеком различий между людьми в уровне и качестве талантов и способностей. Всем известна драма Сальери – классический пример моральных страданий человека, способного, упорного, даже одержимого музыкой, но, к сожалению, менее одаренного по природе, чем его коллега по призванию – великий Моцарт. Но никакие моралистические увещевания недейственны, если человеком безгранично овладела зависть к чужим дарам. «Зависть, — писал св. Василий Великий, — есть скорбь о благополучии ближнего. Поэтому у завистливого никогда нет недостатка в печалях и огорчениях. … Все это – удары и раны, наносимые в самое сердце завистника»[4]. В то же время жизнь гениев и высокоталантливых людей всегда преисполнена величайших страданий и мук. Но речь здесь идет не столько о муках творчества, неизбежной расплате за сколько-нибудь значительную творческую одаренность, сколько именно о трагическом непонимании окружающими духовного бремени их гениальности. Именно на судьбах гениев, если относиться к ним без всякого предубеждения и моралистической риторики, можно обнаружить парадоксальное действие «пропорционального» воздаяния, своеобразной скрытой метафизической справедливости, уравновешивающей качество и количество щедро отпущенных человеку творческих даров с масштабом неизбежно возникающих в его жизни страданий и скорбей. Вспомним гениального Пушкина, претерпевшего в последние годы своей жизни великое множество бед и страданий: клевету врагов и предательство друзей, материальные трудности, постоянно отравлявшие его жизнь, сложные отношения в семье и, наконец, трагическую дуэль с пустым и тщеславным человеком.

  • По притязаниям. Внутренний конфликт между людьми с разными дарованиями по сути дела упирается в характер их притязаний. Не столько сами различия в дарах порождают конфликты и мучительные переживания зависти и обиды, сколько уровень и качество человеческих притязаний. В современном обществе всячески поощряется «человек успеха», т.е. этически и социально значимыми объявляются именно высокие социальные притязания людей. Однако сама по себе ориентация на достижения успеха на любом поприще отнюдь не есть нечто морально неприемлемое. Человек должен иметь все возможности для того, чтобы реализовать данные ему таланты и способности и, таким образом, состояться как личность. Но все дело в том, что ориентация на успех в современном социуме парадоксальным образом гипертрофировалась исключительно до его внешних атрибутов: материального богатства, престижного потребления, высокого социального статуса, общественного признания, шумихи и мелькания в средствах массовой информации и т.д. Словом, успешность сейчас упакована в блестящий потребительский стандарт, является символом и оплотом именно потребительского общества. Вследствие этого объектом общественного признания становятся не столько действительно талантливые и трудолюбивые люди, сколько ловкие и удачливые «герои дня». Эта девальвация человеческих качеств, во все времена являвшихся синонимом «успешности», обесценивает и саму установку на успех, становящегося в таком случае чрезвычайно морально уязвимой. Она поощряет низшие моральные запросы людей, стимулирует их  гордыню и тщеславие и отнюдь не служит основанием истинного возвышения. Вследствие этого в обществе происходит соревнование не между талантами и способностями, а исключительно между различными жизненными устроениями людей. Таким образом, стратегия всеобщей «успешности», изначально формулируемая в качестве стимула всеобщего развития и процветания, парадоксальным образом становится источником социального дискомфорта и несправедливости, что не может не привносить большую долю напряженности в отношения между людьми: зависть и бессмысленное соперничество становятся их вечными спутниками. В этой ситуации трудно живется скромному, но достойному человеку, пытающемуся трудиться, не ожидая сиюминутных наград и, на первый взгляд, отнюдь не преуспевающему в этом мире. Но как знать, не пожнет ли в будущем именно он плоды истинного успеха?!

  • По воздаянию. Чрезвычайно сложная в этическом и духовном плане проблема – воздаяние праведникам за их праведность и порочным людям за их порочность, осмысленная еще мудрецами и пророками Ветхого Завета. Так Екклесиаст писал: «Всего насмотрелся я в суетные дни мои: праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своем»[5]. Действительно, жизненный опыт каждого человека подсказывает, что далеко не всегда праведник и герой получают свою заслуженную награду, а негодный и подлый человек – справедливое наказание. (вспомним, хотя бы, историю библейского Иова, чья праведность испытывалась Богом в чрезвычайных по силе страданиях, полное воздаяние за которые он получил лишь к концу своей жизни.) Несвоевременность воздаяния – величайший искуситель человеческой совести и серьезное испытание индивидуальной нравственности и общественной морали. И на этот вопрос очень трудно положительно ответить, если подходить к нему только с мерками земной человеческой справедливости, жаждущей строго «пропорциональных» и адекватных компенсаций. Без обращения к духовным аспектам бытия человека, метафизике человеческой истории и Высшему Суду здесь никак не обойтись. Обратимся к декалогу Моисея, в котором он провозглашает: «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого [рода], ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои»[6]. Как знать, может быть, праведник в этой жизни искупает грехи своих предков, а злодей, напротив, оплачивает свои пороки из наследства, оставленного ему его благодетельными пращурами? В любом случае проблема воздаяния взывает к метафизической глубине темы справедливости, предостерегает нас от скоропалительных, сиюминутных умонастроений и эмоциональных реакций на кажущуюся несправедливость, проявленную как в отношении праведника, так и в отношении злодея.

Между всеми отмеченными выше аспектами равенства и неравенства, т.е. справедливости существует тонкая диалектика, суть которой заключается в том, что любое искажение или абсолютизация одного из этих аспектов, непонимание их специфики и уместности в конкретной ситуации порождает еще большую несправедливость. И еще раз подчеркнем, невозможно вывести точную, аптекарски-выверенную меру равенства и неравенства между людьми, дабы в жизни и человеческих отношениях восторжествовала только одна рационально определенная и пропорционально выверенная справедливость. Уж так устроен мир, что относительная доля несправедливости, по-видимому, также должна каким-то образом присутствовать в нем, равно как и зло, которое явно невозможно преодолеть целиком и полностью. Поэтому борьба за справедливость или, наоборот, с несправедливостью, несомненно, является важной жизненной задачей каждого человека, другое дело, что она ни в коем случае не должна превращаться в самоцель. И еще раз повторим, что в теме справедливости ее духовная глубина и метафизический смысл имеют порой гораздо большее значение, чем мы предполагаем, ориентируясь на сиюминутные житейские запросы.

[1]              Там же. С. 112.

[2]              Алексеев Н.Н. Философия права. С. 126.

[3]              См.: Гегель Г.Ф.В. Феноменология духа. С-Пб., 1999. С. 103 – 104.

[4]              Творения иже во святых отца нашего Василия Великого. Избранное. Минск, 2003. С. 216.

[5]              Эккл. 7; 15.

[6]              Исход, 3 – 5.

4 комментария

  1. Игорь Николаевич

    Все революции и контрреволюции рождаются из жажды справедливости, а заканчиваются ещё большой несправедливостью.

  2. Жижек

    Борцы за справедливость — самый неприятный тип. Качают права.

  3. Игорь Николаевич

    «Подгадал же Бог родиться мне в России с умом и талантом» — А.С. Пушкин

  4. Апов

    Власть и толпа не любит у нас талантов. Все хотят равенства в низменном.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.