Соина О.С. Тайна, доверенная визирю (восточная сказка)

Тайна, доверенная визирю

(восточная сказка)

         Пришла эта сказка опять-таки во сне, и когда созерцатель ее очнулась от сонной дрёмы, то всем своим дневным сознанием поняла: а сказочка-то без конца, оборвалась на самом интересном месте, и что с этим делать — ну, решительно непонятно. Сначала наша сновидица, как некогда Иосиф Прекрасный, стала  додумывать ее конец, где всё бы сошлось и открылось к вящему восторгу читателей, а затем опять-таки поняла закон устроения сонной сказки, и почему он ей был явлен именно в таком виде. Если сказка без конца, значит, она живая и продолжений у нее может быть великое множество. И не дело сновидца додумывать конец, найдут и расскажут его совсем другие люди, если на то будет воля Божья. Ну-с, к делу, а вы слушайте.

Эта история началась на Кавказе в XVIII столетии, а, может, гораздо раньше или позже, Аллах ведает. Стояли неподалеку друг от друга два поселения: в одном из них жили русские казаки, в другом — мусульмане, то ли лезгины, то ли даргинцы — о том история наша опять-таки умалчивает. Так вот: юноша из мусульманской деревни сильнейшим образом влюбился в русскую девушку и выкрал ее, чтобы жениться на ней по мусульманскому обряду. Однако его родители и родственники, а затем уже все селение восстали против женитьбы на неверной, несмотря на то, что русская девушка была неравнодушна к своему похитителю и даже согласилась поменять веру. И вот однажды в один горестный день, когда ее возлюбленный отсутствовал в ауле, несчастную девушку просто усадили на арбу и, несмотря на её слезы, вздохи и причитания, повезли на невольничий рынок, где ее купили слуги Падишаха в качестве очередной наложницы в его гарем. Падишах же, будучи благородным молодым человеком и притом крайне чувствительным к женской красоте, увидев впервые девушку, был поражен ее необыкновенным обликом: стройным станом, огромными миндалевидными глазами черными как ночь при белоснежной коже ланит и рук, нежным овалом лица, яркими, как лепестки роз, красиво очерченными губами, пышной белокурой косой и звонким мелодичным голосом. Он полюбил ее с первого взгляда и сразу же спросил об ее имени.

«По нашему — Мария, по вашему — Марьям», — отвечала девушка, не глядя на Падишаха и всем своим видом выказывая безразличие к нему. Этого уж сердце женолюбивого владыки никак не могло вынести. Со вздохом (ибо разлучаться с ней хоть на минуту уже стало для него мукой) отдал он её мамкам и служительницам гарема, чтобы они отмыли её от пыли дорог, липких глаз и прикосновений неверных, а затем, принарядив подобающим образом, доставили к нему в опочивальню. И когда он вновь увидел Марьям в алой, шитой золотом рубашке и таких же шальварах, в шапочке на голове, украшенной перьями цапли и в рубиновых серьгах до плеч, нежно позванивающих в изящных ушках, сердце его зажглось таким неописанным жаром и так затрепетало, что он в волнении упал на подушки.

Оправившись и немного придя в себя, он попытался приласкать ее как мужчина, но при каждом прикосновении к ней девушка вздрагивала и начинала плакать так горько и безудержно, что, будучи мужем с благородным сердцем, Падишах просто не мог этого вынести.

И так продолжалось в течение нескольких дней и ночей, пока не обезумев от тоски и желания, он не призвал к себе любимого визиря, знающего все тайны престола и берегущего его как свое око, и поведал ему о своем горе.

Подумав и выпив чашу крепчайшего арака (да простит его Аллах, всезнающий и всемилостивый!), визирь ответствовал следующее:

  • Думаю, о благородный и великий властитель мой, здесь женские тайны. Пошли к ней опытную в женских делах мамку, и пусть она сводит ее в баню, разнежит, разласкает, расскажет о твоей нестерпимой любви к ней, и не может того быть, чтобы женщина женщине не открыла свою тайну. Затем я допрошу мамку, и уж от меня ты все узнаешь.

Так и сделали.

Послали мамку к Марьям, а затем они уединились в лучшем хамаме Падишаха, и вот уже… смотрите…, краснея от нетерпения и вся как бы вспучившаяся от жажды воздаяния, мамка летит к визирю.

Пошептавшись и поохав и взяв с друг друга великую клятву именем Аллаха молчать об услышанном, они разошлись восвояси, а визирь, вздыхая и попеременно теряя от волнения туфли, поспешил к своему господину.

  • Все открыто, о, светлейший, да будет на нас с тобой извечно милость Аллаха, — сказал он Падишаху. — Внемли же мне и уж сам решай, как поступить с Марьям, ибо в этом деле никто, кроме тебя, решать не властен. Так вот: призналась она мамке, что уже почти два месяца как непраздна она от своего первого мужа и отказывала тебе потому, что, видя твою искреннюю и сильную любовь к ней, не желала тебя обманывать как самая подлая женщина. Воистину, скажу тебе, мой господин, ум этих существ непостижим для меня: иногда думаешь, что они созданы Аллахом для нашего соблазна и искушения, а иногда — для счастья и спасения. Как тут быть, не знаю, и ум мой в смятении…
  • Не суесловь, — прервал его Падишах, — я знаю, как поступить, а ты иди с миром, но знай, что тайна Марьям должна быть с тобой до самой смерти и горе, великое горе, тебе и всему твоему роду, если ты кому-либо осмелишься ее открыть! Даю тебе слово владыки правоверных!

Устрашенный визирь оставил Падишаха, а падишах вызвал мамку, открывшую тайну Марьям, посулил ей то же самое, чем так ее испугал, что она через неделю скончалась от спинотрясения.

Едва переговорив с мамкой, Падишах повелел позвать к себе Марьям, одетую в брачные одежды. И когда она, при свете факелов, гуле песен и восклицаний, сопровождающих всякое большое торжество, была введена в его покои, он, ослепнув от ее красоты и совершенства (ибо в ту ночь она была прекрасна как никогда) прикрыл глаза и сказал ей следующее: «Возляг со мной на ложе и дай взглянуть на красоту твою без одежды, и клянусь Аллахом, всемилостивым и всемилосердным, я не буду прикасаться к тебе как мужчина, пока ты не родишь ребенка, и затем я признаю его и отнесусь к нему как к родному. Не бойся  меня и не стыдись, свет очей моих и алмаз моего сердца, а сделай, как я скажу, и перестань скорбеть, ибо скорбь несовместима с такой красотой, как твоя, и противоречит ходу вещей, который должен идти совсем иным порядком».

Марьям послушалась Падишаха, отерла слезы и взглянула на него, улыбнувшись как женщина, любящая и любимая, то есть нежно и сладостно, и была эта ночь без последней близости и проникновения самой сладостной в его жизни.

А наутро, восстав от ложа и поцеловав пальчики на ножках Марьям, прелестные как лепестки розы, затем облекшись в праздничные одеяния, сияющие блеском камней и золота воистину как полуденное солнце над бескрайним морем, повелел он визирю голосом, не терпящим неповиновения:

  • Издай фирман и да наречется, согласно ему, Марьям первой султаншей гарема, а затем сообщи народу, что она несет во чреве плод от повелителя правоверных и да пребудет с тобой милость Аллаха до скончания дней твоих!
  • На глазах и на губах, — ответил визирь. — Слушаю, трепещу и повинуюсь, мой великий господин.

И Падишах входил к Марьям каждую ночь и любовался ею, и нежил ее, и ласкал ее. Но не было между ними близости до тех пор, пока не пришли дни ее, и не разрешилась она от бремени.  И назвали новорожденного младенца (а это был прекрасный мальчик, сильный, крепкий, звонкоголосый и радовал он всех, кто его видел) Мухтаром, и счастье, полное, как луна в новолуние, и сладкое, как самое лучшее ширазское вино, воцарилось в покоях Падишаха.

И полюбила Марьям Падишаха самой сильной женской любовью, такой, когда женщина трепещет и тает от прикосновения любимой руки, дрожит от звука любимого голоса и каждую секунду своей жизни думает о нем  как о сладчайшем из прекрасных и великим из величайших.

Одно только омрачало счастливую жизнь падишаха. Часто думал он, глядя на свою красавицу жену: «Клянусь Аллахом, она любит меня любовью благодарности, а не любовью сердца. А первая и самая сильная ее любовь была отдана какому-то оборванцу-абреку, который растоптал ее в пыли как гроздь чудесного винограда, не поняв, не оценив, а только насладившись как волк задранной овечкой. И что же за ничтожество, клянусь Аллахом, должен быть этот мужчина, который осмелился бросить в пыль цветок, столь прекрасный и благоуханный? Либо это зверь беспородный и грязный, который хватает и тащит в чащобу любую подвернувшуюся добычу, либо душа пустая и ничтожная, не умеющая отличать свет от тьмы и совершенство от безобразия, и тогда (тут Падишах переполнялся истинно царственным гневом) да сгинет он в самых мрачных безднах преисподней! Ибо тому, кто обидел мою Марьям, воистину нет места на земле!

Думая так, падишах  печалился и изнемогал сердцем, и если Марьям в это время была перед его очами,  тянулась к нему и ласкалась, горестно думал: «Нет, нет, это она от благодарности, но не от сердца!»

Случай же доставил ему возможность убедиться в обратном.

 

***

Думал, думал Падишах, изыскивал способ проверить любовь жены к себе, наконец, устал, истощился мыслью, впал в отчаяние и вновь призвал к себе многомудрого визиря. Рассказав ему о своих мучениях, он воскликнул: «Придумай, о мудрейший из мудрых, способ открыть истинность чувств Марьям, ибо, если ты его не найдешь, я клянусь, что иссохну с тоски или начну сомневаться в ее привязанности. Не знаю, право, что страшнее: в одном случае я заболею, а в другом — стану злобным и подозрительным тираном, и весь подвластный мне народ очень быстро почувствует это на себе!»

Задумавшись и повздыхав несколько минут, визирь изрек следующее: «Да избавит тебя Аллах, всемилостивый и всемогущий, от этих ужасных напастей! Нет ничего хуже, как болеть здоровому и гневаться счастливому! По зрелому размышлению, дабы успокоилась, наконец, твоя душа, и ты окончательно уверился в любви твоей возлюбленной Марьям, хочу посоветовать тебе такое для нее испытание. Собирайся в горы на соколиную охоту, садись на любимого и во всем послушного тебе белого жеребца Табика, возьми с собой верную тебе свиту, и непременно, непременно пригласи на охоту Марьям с ее прислужницами. Посади ее на лошадь, прикрой ее светлый лик от завистливых взоров короткой чадрой и озаботься, чтобы она следовала за тобой почти след в след. А поскольку, светлейший господин, ты превосходно знаешь все окрестности, все дороги и тропинки в горах, то незаметно подведи Табика к пропасти и, взнуздав его, подыми на дыбы, сделай вид, что через секунду сверзишься в пропасть. И, если за своей спиной ты услышишь только женский визг или, паче чаяния, выжидательное и потому зловещее молчание, знай, что любовь Марьям есть искусное женское притворство. А если ты услышишь мучительный и нестерпимый крик отчаяния, боли и страдания, как будто женщина расстается со своей собственной  жизнью, то знай, что это искренняя и самая чистая любовь и верь ей бесконечно, да пребудет с тобой безграничная милость Аллаха. Но берегись: управляй Табиком осторожно, не увлекайся риском, а  то как бы нам не лишиться тебя, отец и повелитель правоверных!»

Падишаху понравился совет визиря и на том порешили. Снарядили в один благословенный день большую дворцовую охоту и всей кавалькадой направились в горы. И следовала Марьям за Падишахом, как ей было приказано, не подозревая о замысле своего мужа и визиря, думая при этом: «Как же любит меня господин мой! Даже в таком чисто мужском деле, как охота, он не может обойтись без меня, предпочитая мое женское общество пышному окружению советников. Ах, благодаря Аллаху, я, должно быть, счастливейшая из женщин!» И так она думала в невинности сердца своего до тех пор, пока не услышала шорох кустарников, грохот сыплющихся камней и всадника на Табике, воспарившего над пропастью.

Жуткий нечеловеческий вопль отчаяния вырвался тогда из груди Марьям, настолько сильный, что не мог он, казалось, не достичь престола Аллаха. И вдруг чудо случилось на ее глазах: всадник и конь, уже готовые упасть в бездонную пропасть, на мгновение замерли в воздухе, а затем отпрянули назад, не потерпев никакого ущерба.

Не помня себя, сползла Марьям с седла своей лошади, на коленях приблизилась к Падишаху и стала в счастливом экстазе целовать копыта и ноги Табика, а затем стремена и сапоги своего господина. И плакала она от счастливого забвения чувств, и благодарила Аллаха, и, схвативши крепко своими изящными перстами руку Падишаха, дрожала от пережитого ужаса. И вместе с ней заплакал и Падишах, устыдившийся недоверием к своей жене. К вечеру уже весь двор плакал от радости и исходил благодарственными молитвами Аллаху, даровавшему здоровье и жизнь их великому господину и счастье его семье. Один визирь был спокоен, умиротворен и внутренне улыбался в себе, а также радовался открывшемуся полному и глубокому блаженству Падишаха.

И воцарился покой, благополучие и счастье в доме великого и благородного правителя. Сердце Падишаха, уверившегося в любви к нему Марьям, благоволило к людям и всему сущему, и расцвела страна, познав великий мир и благоденствие.

Благословил Аллах лоно Марьям, и вновь она понесла, но на сей раз уже от Падишаха. И когда ее благословенные чресла и стройный стан стали полнеть и расцветать, опытные в женских делах мамки, осмотрев ее, поохали, поулыбались, а затем радостно сообщили своей госпоже, что она беременна двойней, а когда об этом донесли Падишаху, радости его не было предела, ибо нет большего счастья для мужчины, чем увидеть на своих коленях детей от возлюбленной всем его сердцем женщины, да притом похожих на него и на нее. Да благословит и нас, грешных, Аллах радостью столь совершенной!

И вот опять окончились женские сроки Марьям, и в положенное время родила она Падишаху двух прелестных детишек: мальчика и девочку, Махмуда и Лейлу. Мальчик был полной копией отца, а девочка счастливым образом повторила сладостную красоту своей матери, только вот вместо сверкающей белокурой копны волос у нее были черные, как смоль, кудри. А вместо темно-карих глаз матери — ослепительно васильковые зрачки, освещающие ее личико столь дивным образом, что все созерцающие ее восклицали в восторге: «Ай, гурия, воистину маленькая гурия из селений Аллаха!»

Падишах же, смеясь от счастья, спрашивал у жены: «Скажи мне, свет души моей и алмаз сердца моего, почему у Лейлы голубые глаза? Никто из моего рода таких глаз не имел, равно как и в твоем, насколько я помню по твоим рассказам?»

Отвечала ему Марьям: «Насколько я помню свою родню, действительно, ни у кого не было очей такого цвета! Но, должно быть, вынашивая Лейлу, я слишком много смотрела на синеву благословенных Аллахом небес моей новой Родины и на синеву моря, ласкающего сады твоего дворца! Вот, от этого цвета у Лейлы появились голубые глаза, ибо восприимчивость беременных женщин, как говорят мамки, подобна запечатлению образа на таинственной материи мира сего!

И возрадовался Падишах мудрости своей жены и согласился с ее суждением.

 

***

Однако вернемся ко двору Падишаха и всему происходящему внутри него. Течет всемогущее время, все изменяет, и мы, люди, бренные и слабые, движемся вслед за ним, каждый в предназначенную ему Аллахом сторону. Иногда, впрочем, изменения эти бывают истинно поразительными, и надолго меняют течение событий в этом мире, создавая нечто исключительное для смертных и вместе с тем лишний раз утверждающее вечную славу Аллаха, которому одному ведомы концы и начала всего сущего.

Вот точно так непостижимым, но как бы заранее предуказанным образом случилось с сыном Марьям от ее первого мужа — Мухтаром. Возрастал отрок, хорошел, креп, учился воинским и письменным искусствам и радовал своей послушностью, прилежанием и благородством сердца Марьям и Падишаха. Одно удивляло их обоих: окруженный лучшими красавицами двора, каждая из которых сочла бы за высочайшую честь быть возлюбленной Мухтара, он был до странности равнодушен к ним и ни на одну из них не взирал с интересом, даже если они изо всех сил тщились привлечь к себе его внимание.

И, смеясь, говорил Падишах жене своей: «Ну, на диво холоден Мухтар к красоте и очарованию женщин! Как такое может быть при его юном цветущем возрасте, стати и прекрасном облике?! Где же ты его зачала, душа моя, моя ненаглядная пери? Не в горах ли зимних, на льду и снегу под овечьими шкурами и среди скал обледеневших? Оттого-то у зачатого в снегах, льдах и морозах, суровой с ветрами и вьюгами зимой холодна кровь и бестрепетно сердце и нет у него мужского влечения к женщинам!»

Смущалась Марьям, густо краснела и, потупив прекрасные свои очи, ничего не отвечала на слова Падишаха.

Но настало время, предначертанное Аллахом, и посрамлены были все суждения Падишаха относительно Мухтара. Так в один благословенный день,  гуляя в садах при дворце Падишаха, искусный в стрельбе из лука Мухтар пускал из своего великолепно инкрустированного дорогими камнями оружия стрелы с позолоченными наконечниками по самым разным целям, какие только попадались на его пути. И делал он это с безжалостностью еще юного и неопытного в жизни отрока, не умеющего ценить чужой жизни и не постигшего еще совершенства всего живого, сотворенного Аллахом, всемилостивым и милосердным. И убил он случайно (а, может быть, и намеренно) плавающую в пруду молодую лебедушку, сопровождаемую ее преданным другом и неразлучником лебедем — самцом истинно царственной красоты, который пронзительно закричал почти человеческим криком, увидев свою подругу мертвой, взмыл в небеса, сделавшись почти невидимым, а затем бросился на землю и разбился о камни садовой дорожки почти у самых ног Мухтаровых.

И оцепенел неразумный юноша от зрелища такой сильной, как сама смерть, любви, и впервые в его бесчувственном сердце дрогнуло нечто и отозвалось сильным толчком крови, от которого он весь покраснел, запылал сильнейшим жаром и чуть не упал на землю. Однако кое-как оправившись от этого совершенно незнакомого ему ранее сотрясения чувств, он впал раздражение, озлобился на весь белый свет и в величайшем, истинно безудержном юношеском гневе выбрал самую красивую и дорогую стрелу с бесценным золотым оперением, натянул свой великолепный лук и, прицелившись в кружевное облачко над своей головой, выстрелил в вечно совершенные небеса.

Взлетела стрела, на мгновение исчезла из вида, а затем упала на землю, вонзившись в нее острием у ног Мухтара рядом с мертвым лебедем, затрепетала своим золотым оперением и застыла как некое опасное и грозное знамение. И вынул испуганный Мухтар стрелу из земли, захотев вновь вложить ее в колчан, раз уж не приняли ее небеса, но в ужасе увидел, что оконечник ее окровавлен и на нем сверкают уже начинающие засыхать под полуденным солнцем капли человеческой крови.

Тут уж Мухтар, как он ни был бесчувствен и хладен к знамениям небес, испугался не на шутку и сел на землю в забвении чувств и странной тревоге, причину которой он никак не мог объяснить себе и от этого тосковал еще больше.

Так сидел сын Марьям в саду некоторое время, затем вздохнул, поднялся на ноги и направился к дворцу Падишаха в свои покои. И вдруг он услышал за своей спиной звонкий девичий смех, сладостный как щебетанье птиц на рассвете, и две чудесные теплые ладошки, нежные как лепестки цветов и ароматные как самые лучшие благовония Востока, закрыли ему глаза, и голосок, лукавый и ласковый одновременно, спросил: «А, ну-ка угадай, кто я?!»

Вздрогнул Мухтар, затрепетал всем телом, снял со своих глаз обе ладошки, поочередно поцеловав каждую из них, и, оглянувшись, увидел свою 12-летнюю сестру Лейлу, оцепенел от изумления как будто встретил ее впервые в жизни.

Высокая уже, но по-девичьи угловатая и с полудетским хрупким телом, но уже в жарком и сильном расцвете прекрасных дочерей Востока, который однако обнаруживает себя разом, на диво пышно и совершенно; смуглая, как нежный плод абрикоса, со столь же чудным бархатным пушком на щеках и розовато-золотистым румянцем, бровями, изогнутыми, как серп полумесяца, и густейшими ресницами, воистину бархатными как крылья бабочки-махаона, окружающими синейшие с изумрудными вкраплениями огромные загадочные глаза, подобные двум озерам, в волшебную глубину которых можно было нырнуть, да там навсегда и остаться, маленьким, прелестно поднятым носиком, лукавым и гордым как у истинной дочери великого Владыки и, как завершение всех этих божественных услад,  сладостнейшим темно-розовым ртом, чуть более крупным, чем это почиталось классическими канонами восточной красоты, но зато награжденным двумя крупными родинками в правом уголке прекрасных губ; маленькая вверху, а большая пониже, несомненно суливших их обладательнице судьбу исключительную и необычайную.

И все это юное великолепие было увенчано копной блестящих черных кудрей, на которых гордо красовалась шелковая голубая шапочка, богато расшитая серебром, жемчугом, горным хрусталем, сапфирами и изумрудами, повторяющимися восхитительными узорами на всем ее голубом одеянии, на рубашке, шальварах, летнем кафтане-накидке и покрывале-чадре, которое она, не стесняясь Мухтара, как брата, в своеволии откинула на плечи.

Воззрев на все это, словно впервые увиденное им совершенство, задрожал вдруг Мухтар великой и страшной дрожью и окаменели все его члены так, что некоторое время, пока Лейла не заметила, что с братом происходит нечто неладное и, воскричав: «Да ты дрожишь, братец мой, как в лихорадке! Не иначе это противная болезнь с берегов Нила вселилась в тебя! Да сохранит невредимым брата моего возлюбленного Аллах всемилостивый и всемогущий!». Позвала она тогда слуг с носилками и, положив обеспамятевшего Мухтара на ложе, они, хныча и причитая попеременно: «О бедный юноша! Заболел наш Мухтар, да пребудет над ним милость Аллаха!» понесли его в покои Падишаха.

***

 

Ах, как несказанно мучился Мухтар, когда, оказавшись в своем покое, на ложе, украшенном лучшими тканями Востока и подушками из легчайшего лебяжьего пуха, он со всей силой и неотвратимостью осознал, что страшный трепет, охвативший его при созерцании Лейлы, есть любовь, сильнейшая из сильных, и крепчайшая из крепких, и ничто на свете не сможет изгнать ее из его сердца доколе живо в нем будет дыхание жизни.

«Ах, — страдал он, закрываясь тончайшими покрывалами и зарываясь в воздушные подушки, и воистину они казались ему тяжелее дамасской стали, —  поразил же меня Аллах любовью! Наверное, я самый грешный из людей, что до безумия и до разрыва сердца моего полюбил единокровную сестру свою! Что же мне делать, что делать мне, несчастному, о Аллах всемилостивый и всемогущий!? Открыть свою любовь я не могу никому, ибо даже слово о ней покроет меня величайшим позором перед всем моим родом, а осуществить ее, то есть сделать желанное и мечтаемое реальным не могу тоже, поскольку тогда я — последний из людей, и нет мне места на земле!»

Так мучился несколько дней Мухтар, не вставая со своего ложа, стеная и плача, а главное, запретив слугам допускать к нему женщин и даже мать. «Как я могу взглянуть на них нечистыми очами моими, — думал он, — ибо взгляд мой сейчас порочен, как у шайтана, и они тотчас все поймут и сразу же отвернутся от меня!»

И если дни Мухтар еще кое-как переносил, закрывшись подушками и укутавшись покрывалами от взоров слуг и прислужниц, то воистину нестерпимыми были для него ночи, когда приходил к нему лукавый шайтан (а это, спаси нас, Аллах всемогущий, есть его время) и терзал его немилосердно, подсказывая ему все самое дурное, темное и безобразное, что есть в человеческой природе.

«Ах, трижды глупый юноша и семикратно дурак из дураков, — навевал он ему вкрадчивым голосом, — да ведь есть у тебя простейшее средство разом излечиться от этой проклятой любви и снова стать таким как раньше. Встань, очистись, омойся, надень лучшие одежды, а затем позови Лейлу погулять в сад, и она побежит за тобой, как глупая овечка на звук пастушьего рожка. Замани ее в самый укромный уголок сада и затем сделай с ней то, что мужчины обыкновенно делают с женщинами и чему многократно учили тебя опытные в этих делах порочные евнухи гарема. Затем встань, не обращай внимания на ее слезы и вопли и привяжи ее к дереву и закрой ей рот платком, а сам беги на конюшню и садись на лучшего своего жеребца и скажи слугам, что тебе стало легче и ты скачкой хочешь окончательно излечиться от своей болезни. Затем, сев на коня, изо всех сил скачи к границе владений Падишаха и, перейдя ее, найди случай явиться к владыке тех мест и лучше всего, если он исконный враг твоего повелителя, ибо тогда тебя примут с радостью, дадут тебе поместье и земли, а ты, в благодарность, откроешь ему все, что знаешь о тайнах престола. Да не забудь захватить с собой побольше золота и самых лучших драгоценностей, так как нет в подлунном мире у людей лучше друзей, чем золотые монеты и лучше покровителей, чем камни, которым нет цены!»

И так шептал лукавый шайтан Мухтару, так увещевал его, и так ластился к нему, убеждая, что любит его и сострадает ему в его беде, что Мухтар трижды пытался встать с ложа и позвать слуг и совершить все то, что советовал ему дух лжи и порока.

И так продолжались три мучительных ночи, и когда рассвет третьего дня вдруг забрезжил перед очами Мухтара, почувствовал он внезапно, что вошла в него некая благая сила, а вместе с ней пришло и решение, приняв и восчувствовав которое он осознал себя вполне свободным от наущений лукавого духа.

«Нет, — сказал он в своем сердце и душе своей, — я не могу совершить то страшное и мерзкое, что внушает мне шайтан, да изыдет он в преисподнюю! Но уж если по воле Аллаха посетила меня любовь столь великая и неисцелимая, то пусть я уподоблюсь одному из многих юношей племени Арзу, что умирают от любви, если желание и влечение их почему-либо окажется неосуществимым. Итак, с завтрашнего дня я не буду ни есть, ни пить и лучше умру от голода, жажды и нестерпимой любви моей, чем совершу наитягчайший грех. И пусть моя любовь к Лейле будет грозной и сильной любовью запрещения, и я верю, что она поможет мне принять смерть и охранит нас в чистоте, да будет над нами милость Аллаха и охранение его!»

Приняв такое решение, юноша почувствовал, как омылось сердце его и снова стало чистым и благородным, и воистину он опять вернулся к себе прежнему, свободному от греха, сильному и верному.

И начал он отказываться от еды и питья и через 1-2 дня приметно ослабел, и,  наконец, не на шутку встревожилась Марьям и затем слухи о болезни Мухтара достигли ушей Падишаха. Распорядился он тогда послать к Мухтару лучших лекарей двора, и обследовали они юношу, шептались, молились и даже плакали в печали, а затем дружно сообщили Падишаху, что ничего не понимают в болезни молодого шахзаде. «На вид, — вопили они, — он совершенно здоров и все члены его тела и внутренние органы чисты, крепки и совершенны. А между тем он не пьет и не ест и не желает видеть людей, особенно женщин, и противен ему свет дня.  Значит, он все-таки болен, но что это за болезнь, мы не знаем и ты, великий наш Повелитель, волен сделать с нами  все, что тебе угодно».

Разгневавшись, Падишах прогнал лекарей с глаз своих, запустив им вслед свою шитую бисером туфлю, сброшенную в негодовании с ноги своей и велел позвать к себе визиря, а когда тот не замедлил явиться, сказал: «Ты, о мудрейший, знаешь все тайны двора и от тебя, я верю, не укроются и тайны человеческого сердца. Иди к Мухтару и смотри на него и следи за каждым его движением, но делай это незаметно, скрываясь за пологом у его ложа и сиди день и ночь, ночь и день, но разгадай болезнь Мухтара, а то супруга моя уже который день вся в печали и горести, а вместе с ней и я, да осенит нас Аллах своей милостью!»

И прокрался визирь к постели Мухтара и провел с ним день и ночь, а затем послал мамку к Марьям и попросил о встрече с ней. И когда та, сопровождаемая рабынями и прислужницами явилась в уединенный покой визиря, повелел тот, чтобы рабыни и прислужницы оставили их наедине.

И сказал он ей следующее: « О сладчайшая госпожа моя, радость и мир да пребудут с тобой вовеки! Внемли мне, прекраснейшая из женщин, ибо я понял, чем болен твой старший сын. По всем неотразимым признакам он болен любовью столь сильной и пылкой, что решился умереть, чтобы она не открылась, ибо та, которую он любит, видимо, не пожелала стать его возлюбленной».

Тут вскричала Марьям в величайшем гневе: «Да есть ли во дворце такая негодница, которая осмелилась бы пренебречь моим сыном, да еще довести его почти до смерти!? Клянусь Аллахом, не будет ей места на земле, если я не узнаю, кто она такая и почему она это сделала!»

«Не торопись в гневе сердца своего, — прервал ее визирь, — тут дело тонкое, и тайны человеческого сердца не открываются по приказу или вследствие насилия. Лучше давай сделаем, как Зулейха и Юсуф Прекрасный, когда она, отчаявшись в любви своей, решилась открыть тайну ее своим подругам».

« А что она сделала?» — спросила обнадеженная Марьям.

 

***

«Так вот, — начал визирь, — в стародавние времена, когда праотец Ибрагим изгнал в пустыню свою служанку Агарь с прижитым с нею сыном Измаилом, явился им, уже погибающим от горя и бедствий, светоносный ангел и вывел их в Египет, где потомство Измаила расширилось, процвело, обросло городами и селениями, и стали они жить пышно, богато и счастливо. Однако не знали они истинной веры, а, стало быть, не были людьми Книги и Закона и потому не ведали, что такое грех и нарушение священных заповедей, да помилует нас Аллах всемогущий от этого несчастья. А потом случилось так, что от дальнего потомства Ибрагима, в доме праотца Якуба родился мальчик, настолько красивый, что, как повествует предание, Аллах собрал воедино всю красоту земную и разделил ее пополам, отдав первую часть всецело Юсуфу (ибо так назвали мальчика), а вторую — разделил между бедными детьми человеческими. И рос мальчик в пустыне, потому что кочевал дом Якуба от селения к селению по лицу земли, и становился он всё прекраснее и разумнее, ибо помимо красоты Аллах наделил его умом гибким и проворным, а также умением видеть вещие сны и, таким образом, провидеть сокровенное и закрытое от суетного глаза человеческого.

И любил его Якуб любовью великой и беспримерной, так что ни минуты не мог прожить без него, а так как ко дням своего юношества Юсуф был уже сведущ в Законе Бога и понимал, что Ему угодно, а что противно, то был он Якубу лучшим советником, помощником в делах и поистине правой рукою во всех начинаниях. Но за все эти великие дары: красоту, ум, знания и прорицания, а также за особую его чистоту, ибо он берегся греха и избегал запретного, возненавидели его единокровные братья (а было у Якуба, помимо Юсуфа, еще 11 сыновей) и схватили его, избили великим боем, а затем, утолив свои злобные сердца, продали его в Египет простым рабом, а деньги, полученные таким святотатственным образом, поделили между собой.

И всё же, по великой милости Аллаха не погиб Юсуф Прекрасный в Египте, а попал в дом к знатному царедворцу, который, как когда-то отец его Якуб, всё управление делами передал в его руки, ибо Юсуфу во всем сопутствовала удача, и дом стал процветать под его началом.

Однако не дремлет лукавый шайтан и время от времени предуготовляет для людей свои козни. И случилось так, что узрела Юсуфа жена царедворца Зулейха и полюбила его без всякой меры, так что, в конце концов, обезумела от этой любви. Три года любила она Юсуфа: первый год она томилась и лишь желала его постоянно видеть рядом с собой; второй — дала ему понять, что любит его и начала неустанно требовать, чтобы он утолил её страсть; а на третий год (ибо Юсуф Прекрасный уклонялся от всего греховного и связь с госпожой дома представлялась ему как измена господину, так и предательство переселившего его в Египет Бога) решилась рассказать о своей любви всему миру, ибо у неё не было больше сил скрывать её.

«Ах, какой стыд! — воскликнула Марьям. — Да неужто женщина может так забыться, чтобы воистину снять одежды с души своей перед всем миром? Какое ужасное поведение, и поистине оно порочит весь женский род».

«Не суесловь напрасно, великая госпожа моя, — отвечал ей мудрый визирь. — Знай лишь, что, кто одержим любовью сверх всякой меры, не знает и не понимает обычных человеческих чувств: ни стыда, ни приличия, ни, быть может, даже обычного смущения, ибо им владеет уже священное безумие, дар великий и редкостный, и, покоряясь ему, он живет и поступает уже согласно этому священному наитию. Слушай же дальше и не перебивай меня, потому что история должна идти своим чередом и только тогда мы извлечем из нее надлежащие уроки».

«Слушаю и повинуюсь», — отвечала Марьям, — и что же было дальше?»

«Так вот, — продолжал визирь, в один прекрасный, но и несчастный день она решилась открыть свою неутоленную любовь миру, то есть своим подругам, знатным женщинам Египта, собрав их у себя для богатого пира и беседы. И тут она придумала такую великую хитрость: велела подать к столу золотые яблоки — апельсины, а к ним остро отточенные ножички, а затем дорогие кубки с вином. И когда все её подруги взяли в руки яблоки и начали их очищать остро отточенными ножами, беззаботно болтая друг с другом и смеясь при этом, как это обычно происходит с богатыми и беспечными женщинами в минуты досуга, в залу вошел Юсуф Прекрасный в белом одеянии кравчего, наклонился над каждой подругой Зулейхи, налил ей вина, а затем, поклонившись, ушел по своим делам.

И тут мстительная и кипящая любовью Зулейха крикнула на всю залу: «Что вы сделали с собой, дорогие мои? Вы ведь обрезали себе пальцы до самой кости и нет ни одной среди вас, которая бы не пострадала!»

Почти все приглашенные закричали наперебой: «Да как же нам было не нанести себе такой урон, ибо мы забыли обо всем и видели только небесную красоту твоего кравчего!»

И возопила тут Зулейха великим криком, идущим из самой глубины её растерзанного сердца: «О трижды глупые гусыни, не умеющие отличить черное от белого! Вы видели его только один раз и вот все вы красны от крови, обливающей ваши наряды. А что же происходит с моим бедным сердцем, когда я вижу его ежедневно и ежечасно и разрываюсь от любовной муки, от которой нет исцеления!»

«Какая красивая история! — воскликнула Марьям. — Но все же я никак не могу взять в толк, какое отношение она имеет к любовным делам моего сына?!»

«Подожди, моя госпожа, — ответствовал визирь. — Мы ведь с тобой хотим, чтобы его любовь проявила себя, равно как и хотим узнать имя той, кто вверг его в любовное исступление. Давай поступим так, как Зулейха, но немного по-другому. Распорядись с вечера, чтобы у ложа Мухтара был с одной стороны натянут прочный и тонкий полог, но с одним секретом: лежащий будет видеть просто ткань, отгораживающую его от докучных глаз, а сидящие за пологом будут видеть всё, происходящее в его опочивальне, как через прозрачное стекло, и ничто не укроется от их внимания. Такие ткани есть в хранилищах Падишаха, и часто они были нужны для особых, секретных дел, а потому по моему приказу такой полог будет изготовлен в кратчайшее время. Затем распорядись, чтобы к ложу Мухтара поочередно явились все красавицы двора, как замужние женщины, так и девицы, и чтобы каждая из них украсила себя сверх всякой меры. И пусть они идут  поочередно, блистая насурмленными очами и бровями, скромно прикрываясь чадрами и покрывалами, под звон ожерелий запястий, браслетов на ногах и руках, с колыханием драгоценных серег и запахом волнующих ароматов. И все эти женские ухищрения и прелести, порой нестерпимые для податливого сердца мужчины, рано или поздно сделают свое дело».

«А что же должно случиться?» — спросила Марьям.

«А вот, — продолжал визирь, — мы с тобой, сокровище этого дома,  сядем за занавесью, и нам воочию будет видно всё происходящее. И когда они пойдут перед ним, осыпая его дарами, кто — цветами, кто — кушаньями, кто- божественным вином, кто — засахаренными фруктами, не может того быть, чтобы хоть на одну из них он не поднял бы глаза свои, не встрепенулся, не покраснел, не покрылся каплями пота и, наконец, не сделал бы что-то особенное, исключительное, благодаря чему мы с тобой совершенно точно узнаем предмет его любви и изыщем ей исцеление!»

«Ах, как ты чудно придумал, мудрейший из мудрейших, — вскричала Марьям в крайнем нетерпении. — Право же я хочу устроить все это сейчас, без всякого промедления, ибо боюсь, что не перенесу этой ночи от волнения, а Мухтар погибнет от взятого им на себя таинственного зарока!»

«Не спеши, о драгоценнейшая госпожа моя, —  возразил визирь. — Всякое большое дело не терпит суеты и делается с рассуждением, а сын твой молод и крепок, и испытания такого рода лишь закаляют юность и делают её ещё краше. Отдай сейчас все распоряжения слугам, а завтра пробудись на рассвете, ибо нам с тобой предстоит воистину великий день!»

Так и поступили.

***

Наутро, поднявшись с восходом солнца, Марьям и визирь сделали необходимые распоряжения, и вот… смотрите… двери в покои Мухтара широко растворились, зазвучали зурны и флейты, и стройным потоком явились все прославленные красавицы двора Падишаха утешать болящего и сострадать ему.

Сидя на подушках за пологом ложа Мухтара, который воистину был для них как наипрозрачнейшее стекло, Марьям и визирь внимательно наблюдали за всем происходящим, видя как все прекраснейшие девицы и женщины, то стройные и хрупкие, как виноградная лоза, то пышные, высокие и статные, как весенние чинары, то маленькие и миниатюрные, как газели, то крепкие и, плотные и свежие, как молоденькие телочки, проплывали перед ложем Мухтара, склонялись к нему, шепча ласковые слова и поочередно одаряя его своими дарами. И длилось это действие достаточно долго, когда, вздохнув, сказал визирь Марьям:

«Вай как жаль, что я уже стар, и плоть моя холодна1 Ведь если бы был я молод, то от одного зрелища всего этого, сотворенного Аллахом совершенства, я бы сразу вскочил на ноги, пустился бы в пляс и болезни моей как не бывало!»

И отвечала ему прекрасная Марьям, вся трепеща от гнева и отчаяния: «Да разве ты не видишь, визирь, что он лежит холоден и бесстрастен, как будто уже исчезло в нём дыхание жизни, и ни на одну из пришедших не обращает внимания. Нет, ты ошибся, о визирь, это никак не любовь, но ничто иное как тяжкая болезнь пожирает моего сына и, клянусь, я сама умру, если не добуду ему исцеления!»

Тут сказал визирь в великом смущении: «Не гневайся, о светлейшая госпожа моя, Повелительница Повелителя правоверных! Клянусь тебе, что по всем признакам, которые не укрылись от старческих моих очей, это именно любовь — великая и неисцелимая, и в ней сокрыто нечто особенное и таинственное, которое я пока не могу разгадать».

И пока они так препирались, раздался вдруг у дверей покоев шахзаде какой-то шум и раздался молодой голосок, однако столь властный, громкий и непререкаемый, что задрожали все слуги, охраняющие опочивальню Мухтара, и побелели от страха все мамки двора, следившие за благопристойностью процессии.

«Ах вы, мерзкие красноносые старухи, сплетницы и побирушки, тайком похищающие лучшие вина со стола Властителя нашего и распивающие их в тишине ночи! Да пусть покроются гноем ваши зеницы и иссохнут от болезней тела ваши за то, что вы сделали с моим сердцем! — кричала Лейла, прорываясь в покои Мухтара. — Почему вот уже почти неделю не пускаете вы меня к единокровному брату моему, а сейчас я вдруг узнаю, что перед ним шествуют разные грязные девки и жены своих мужей, а я, дочь Властителя правоверных, забыта и брошена!? Клянусь Аллахом, каждая из вас получит сегодня по 10 палок по пяткам, и я еще награжу вас пощечинами от всего сердца!»

Расступились тут перепуганные мамки и слуги, и Лейла, вся в белом, почти без украшений с одной только шапочкой из розовой парчи на темных как смоль кудрях, на которой розовые перья фламинго закреплены были дивным аграфом с двумя большими обрамленными алмазами рубинами; один побольше — вверху, а другой, поменьше, — внизу, и сиял тот рубин как капелька крови на лбу Лейлы и дрожал и трепетал при малейшем её движении.

Тут сказал восхищенный визирь Марьям: «Ах, какой нрав у твоей дочери! Воистину она уже знает все сокровенные тайны дворца, умеет различать добро от зла, и, клянусь Аллахом всемогущим, никому не даст себя в обиду. Ну, поистине, великая властительница растет у тебя, дражайшая госпожа наша!»

И как только он произнес это, увидели вдруг ошеломленные Марьям и визирь, как внезапно ожил Мухтар, засветились его глаза, покраснели щеки, и весь он покрылся испариной, словно лежал не в постели, а в хаммаме Падишаха.

А Лейла тем временем вскочила к нему на ложе, начала осыпать его поцелуями, приговаривая: «Сейчас я излечу тебя, дорогой мой братец и будешь ты здоров и крепок, как и прежде».

И опять закричала она на всю опочивальню: «Эй вы, ленивые и глупые старухи, исчадие ада и поношение Аллаха! Несите сейчас же сюда лучший достархан и подушки, и самые прекрасные кушанья со стола Властителя нашего, которые более всего потребны больному! И пусть будет тут курячий бульон, и мясо молодой утки, и пахучие травы, возбуждающие аппетит и укрепляющие сердце, и варенье из апельсинов и финики в меду, и гранатовое вино! Да быстрей, ленивые твари, а то моя туфля не замедлит прогуляться по вашим толстым щекам!»

И пока она кричала и суетилась, вмиг явился богатый достархан с кушаньями, а Лейла, усевшись на подушки, сама начала кормить Мухтара, а он покорно разевал рот, как галчонок, и съедал все, что она ему предлагала с необычайным усердием и удовольствием. И смеялись они оба счастливым смехом, и по лицам их было видно, что оба они довольны и радостны до чрезвычайности.

Но вот, внезапно, случилось нечто, что заставило разом вздрогнуть Марьям и визиря, и переглянулись они в тревоге, а затем задрожали у них сердца от неожиданности и испуга.

Так оба они увидели, что в пылу забот о брате не заметила Лейла, как слетела с её головы драгоценная шапочка с двумя огненно-кровавыми рубинами и упала на ложе Мухтара, а тот выпростал свою руку из-под покрывал, схватил её шапочку и положил под подушку, а затем лег на неё щекой, показав всем присутствующим, что устал безмерно, а теперь хочет заснуть.

И обрадованная Лейла сказала мамкам, понизив голос: « Пусть отдохнет брат мой, и  вы идите и расскажите всем, что это именно я привела его на путь исцеления!»

И повелев убрать достархан, она, подпрыгивая от радости, побежала к двери, ибо, несмотря на всю суровость своего нрава, она оставалась еще ребенком, от души радующимся всякому благому и удачному предприятию.

А Мухтар, думая, что остался один, достал из-под подушки головной убор Лейлы, рассмотрел его на свету и осыпал его множеством страстных поцелуев, и показалось ему, что два алых камня, венчающие его, есть как бы два сердца, сочащиеся любовью и изнемогающие от неё; одно — большое — его, а другое — маленькое и трепетное — её, и оба они, сердце мужчины и сердце женщины, скреплены воедино связью нерушимой и вечной, разорвать которую может лишь непостижимая для людей воля Аллаха, всеведущего и всемогущего. И вспомнил он тут о каплях человеческой крови на острие своей стрелы, отвергнутой небесами, и понял, что некогда данные ему знамения удвоились, став, таким образом, уже как бы определением его судьбы. И принял он это предопределение в сердце своем, и успокоился, и смирился с судьбой, а вместе со смирением пришел к нему мирный, целительный и благодатный сон, и он с великой радостью отдался ему, не забыв положить шапочку Лейлы под изголовье и прижавшись к нему щекой, заснул непробудным сном.

Тут Марьям, созерцавшая всё происходившее между её сыном и дочерью, сказала визирю сдавленным от волнения голосом:

«О мудрейший из мудрых, да будет над тобой безграничная милость Аллаха! Воистину нет тебе равных в разгадывании тайн сердца человеческого, в чём я ещё раз, к великому прискорбию своему, смогла убедиться воочию! Допусти же меня в свой тайный покой, где обычно собирается диван Падишаха, и ты вместе с ним и его советниками разрешаешь все насущные дела государства. И прошу тебя, сделай это немедленно, ибо здесь, как я могу судить, дело государственной важности, и если оно не будет понято и осмыслено должным образом, то всему двору и дому нашему грозит великий и непоправимый урон!»

«На глазах и на губах», — ответил ей визирь с поклоном и распорядился сделать что должно.

***

Выждав приличное по его понимаю время, визирь через служанок сообщил Марьям, что ждет ее в своем уединенном покое. И когда она пришла туда, сопровождаемая пышной свитой прислужниц и мамок, распорядился он, чтобы все оставили их наедине, осмотрев предварительно дверные запоры и убедившись, что стража начеку и никто не подпустит к дверям никого без его на то повеление, усадил Марьям на подушки и приготовился ее выслушать, да тут же и охнул от изумления, ибо произошло нечто необычайное.

Поднялась Марьям с подушек, встала во весь рост, подошла к визирю и вдруг с плачем и причитаниями рухнула пред ним на колени. Трижды пытался он поднять её и трижды уговаривал не делать этого, ибо позорит она тем самым свой сан супруги великого Падишаха, но с горьким плачем отклоняла она все увещевания визиря, и понял он, наконец, что женщине надо высказать свое горе и не успокоится она, пока это не произойдет.

Решился он ждать, чем всё это кончится и вот, проплакавшись и утершись головным платком, Марьям заговорила, вся задыхаясь от волнения:

«О мудрейший из мудрейших, серцевед и знаток душ человеческих! Не знаю, понимаешь ли ты, что перед тобою плачет сейчас не только несчастная мать, увидевшая в роковой привязанности своих детей друг к другу нечто вроде кары и наказания, но и не менее несчастная супруга великого Властителя, знающая его характер, как свой собственный, и потому понимающая, что всему двору и царственному дому нашему грозит нечто совершенно ужасающее. Знай же, о визирь, что при всем благородстве его характера и поистине царственном великодушии Падишах крайне отвращается от всякой чрезмерности в страстях и побуждениях, и я должна тебе признаться, что и, как мужчина, он всегда вел себя со мной в высшей степени сдержанно, и все проявления его любви были скромны, чисты и целомудренны. Чурается его душа всего грязного и противоестественного в человеческих помышлениях и поступках, и я с крайним ужасом могу представить себе, какой великий гнев охватит его, как только узнает он о любви Мухтара к Лейле! Боюсь, что изгонит он его из страны, а её, даже не разобравшись толком в её чувствах к брату, запрёт в эндеруне, и уж тогда она поймет, что под  её полудетским влечением к брату скрывается страсть, сильная и могущественная.

А ведь ты, о визирь, не хуже меня знаешь, каким нравом наделил мою дочь Аллах всеведущий и всемогущий! Ибо уже с малых лет её я замечала за ней, что рождена она с душой мужчины-воина, и не влекут её тайны нашего женского мира и даже презирает их она своею неукротимой душой. А милы ей, больше всего на свете, скачки на необъезженных конях и слышала я от слуг, что на диво всем конюхам и оруженосцам дворца нашего, покоряются они её полудетским рукам и позволяют делать с собой всё, что ей угодно. И еще знаю я от нубийских негров-рабов, что не боится она входить в клетки диких зверей, что собраны Падишахом со всего  подлунного мира, и гладит она жесткие гривы львов и засматривает в желтые зрачки пантер, и недавно пыталась войти даже в клетку к белоснежному барсу, известному своей крайней лютостью, и сделала бы это, если бы вовремя не отвлекли её внимание слуги какой-то другой утехой.

А еще знаю я от Падишаха, что уже просила она его, чтобы с помощью искусных в таких делах мужчин, обучилась бы она рукопашному бою, и, смеясь и восхищаясь мужеством и силой нрава своей дочери, уже было согласился он на это, да я на коленях упросила его поберечь её девическую природу и отказать ей в этой прихоти.

И вот, представь себе, о мудрейший, что будет с ней и с нашим домом, если пробудившаяся в ней женщина в полной мере осознает свою любовь к Мухтару! Воистину она не остановится ни перед чем и изобретет тысячу уловок, но настоит на своем, и будет весь наш род опозорен, ибо  все во дворце, и весь наш народ считают Мухтара её единокровным братом!

А о том,  что сделает Падишах со мной, несчастной, я даже боюсь и думать. Как женщина и жена его, любящая его всем сердцем и всем дыханием моим, я знаю точно, что стану противна ему как, пусть и косвенная, но всё же виновница всего происходящего; и отринет он меня, несчастную,  от глаз своих, а, будучи лишена возможности видеть его хотя бы неделю, скорее соглашусь я умереть, чем вынести такую муку.  Также знаю я, что и он не перенесет разлуки со мной, и случится с ним нечто роковое и непоправимое, и причиной тому опять-таки буду я и несчастные дети мои!»

Так рыдала она, плакала и причитала, а визирь глядел на её великое горе и, наконец, вздохнув, сказал ей следующее: «Дело такой значительности и неотвратимости, о прекраснейшая госпожа моя, никак  не может быть разрешено наспех, в суете, слезах и треволнениях. А чтобы ты хоть немного успокоилась,  услада сердца нашего Повелителя, я прикажу мамкам, чтобы отвели они тебя в хаммам Падишаха, и под действием пара, благовоний и усердных рук прислужниц успокоится душа твоя и размягчится сердце, и будет это тебе воистину необходимо, ибо, слава Аллаху всемилостивому и всемогущему, пока  не случилось еще ничего из предполагаемого тобой. Я же останусь здесь и крепко подумаю обо всём и когда найду подобающее решение, клянусь Аллахом, мы снова увидимся и обставим его должным образом».

«Хорошо, — отвечала Марьям, — я не буду тебе противоречить и сделаю, как ты предлагаешь, но знай, что  решение моей судьбы и судеб моих детей должно быть принято еще до полуночи, ибо в это время светлейший Падишах имеет обыкновение навещать меня в моих покоях и я, увидев лицо его, исполненное простоты, благородства и великой чистоты всех его помыслов, не сдержу себя, кинусь ему в ноги и всё расскажу и тогда, верь мне, о визирь, случится непоправимое!»

«Слушаюсь и повинуюсь, — сказал визирь, — иди в хаммам, госпожа моя, и не о чём не беспокойся, а как закончатся там все твои женские дела, призови меня, и ты получишь то, что называется, «слово и дело».

И ушла успокоенная Марьям по своим делам, а визирь сел на подушки и вновь (да простит его Аллах по неизреченной милости своей!) затребовал себе чашу крепчайшего арака и, выпив её до дна, крепко задумался.

***

Долго сидел визирь и думал, и когда, наконец, созрело в душе его решение, он кликнул служанок и спросил, сможет ли госпожа принять его и, получив благоприятный ответ, поспешил в покои Марьям.

Увидев её успокоенной и смирившейся с обстоятельствами, он сказал ей: «Я придумал как устранить все постигшие нас  неприятности и обеспечить покой дому и роду Падишаха, да благословит его Аллах своей милостью! Прежде всего, о прекраснейшая госпожа моя, я понял, что Мухтара надо как можно скорее удалить из дворца и направить в отдаленнейшую провинцию нашего государства, дабы он, облеченный милостью и полномочиями Властителя нашего, научился делам правления, понял, как разбирать тяжбы и вершить суды над правоверными, и постиг дела хозяйственные и имущественные. Всем богато это место: и нивами, и садами, цветущими и плодоносящими в роскошном изобилии, и сокровенными подземными дарами земли — золотом, железом и медью, и крепок и силён там народ и, сказывают, что на диво хороши там женщины, чья краса рано расцветает и, на удивление, не меркнет с годами, так что и в зрелости они даже более красивы и величественны видом и статью, чем в цветущей юности. Одно плохо в этом месте: вечные злоумышления и набеги со стороны завистливых соседей, хозяев чужих земель и пространств, постоянно подкупающих местных правителей и толкающих их к мятежу против Падишаха и его верных подданных. Вот потому-то и нужен там правитель верный и честный, воспитанный в роскоши, но не избалованный ею, прямой и справедливый, а все эти благословенные Аллахом качества имеются у сына твоего Мухтара в изобилии, верь мне, о хозяйка дворца и сердец наших! Давно наблюдаю я за ним и пришел к твердому убеждению, что хотя он и не сын Падишаха по рождению, он, именно он — истинный сын его по нраву и поступкам, по благородству  сердца своего и чистоте помыслов. Также часто думал я, что не мог он родиться от дурного отца, оставившего тебя, о госпожа, по прихоти сердца или легкомыслию чувств, но что в этом странном его поступке есть какая-то тайна, неведомая нам и оттого не менее загадочная и манящая. Поэтому, о возлюбленная Владычица наша, нет на нём никакого пятна, кроме любви к Лейле, но над любовью, да будет тебе известно, не властно сердце человеческое, а все концы и начала её только у Аллаха, всесильного и всемилостивого.

И нет излечения от такой любви, кроме, разлуки с той, которая её вызвала, и дела, такой серьезности и значительности,  перед коим хоть на миг да  померкнут все зовы сердца, и становится тогда юноша мужчиной и научается обуздывать себя и делать то, что нужно и должно».

Тут прервала Марьям визиря и увлажнились глаза её, но сдержалась она и, не пролив слёз, вопросила визиря: «А нет ли другого средства, о визирь, чтобы удержать при мне старшего сына моего, ибо я, клянусь тебе, люблю его едва ли не больше двух других моих детей, и крайне горестна будет мне разлука с ним!?»

«Нет, — твердо отвечал визирь, — поистине это лучшее решение из всех возможных. Более того, скажу тебе по своему опыту, выехав из дворца пылкая юность его развлечется превратностями пути, а когда, приехав на место, он увидит все его красоты и узнает про прелести местных женщин, горячая кровь его молодого тела возьмет свое, и потечет его жизнь как у всех сынов человеческих — от увлечения к увлечению и от заботы к заботе. Но чтобы ты не огорчалась и не тревожилась чрезмерно, о госпожа моя, я сам поеду с ним и,   пробыв с Мухтаром некое необходимое время и научив его делам правления, вновь вернусь ко двору нашего Повелителя. Об одном прошу тебя всем сердцем, о достойнейшая из достойных, не встречайся с ним перед его отъездом, не тревожь его напрасно, ибо он выедет на раннем рассвете со снаряженной свитой, оруженосцами, провизией и всем необходимым для дальней дороги, и все наиважнейшие приготовления к тому уже делаются».

«И мне даже не будет позволено благословить его материнским благословением и обнять и поцеловать на прощание?» — в горести воскликнула Марьям.

«Нет, о прекраснейшая из женщин, совершенство рода человеческого, — с непреклонностью отвечал ей визирь, — нет и еще раз нет, ибо так будет лучше для тебя, для него и для всех нас».

Тогда, тяжело вздохнув, сказала Марьям: «Поистине неисповедимы пути Высших сил, владеющих сердцами и жизнями нашими. Если бы не это роковое стечение обстоятельств, я не смогла бы открыть тебе одну тайну, скрываемую мною от всех вот уже много лет, а теперь я решилась обнаружить её перед тобой, потому что, видимо, пришли на то времена и сроки».

С этими словами сняла она со своей шеи маленький шелковый мешочек, который под драгоценными ожерельями висел на длинном, но прочном шнурке, и достала из него кольцо из грубого и низкопробного золота с большой уже несколько потемневшей от времени темно-голубой бирюзой, причем камень немалый по размерам был как бы рассечен тонкой трещинкой от верхнего его края до низу. Достав же это кольцо, она еще раз вздохнула, словно от большой печали, поцеловала его, а затем протянула визирю со следующими словами:

«Возьми, о визирь, это украшение и при случае отдай моему сыну как материнское благословение и напутствие. Но знай, что это не простое женское украшение, а самая большая моя драгоценность, и не отдала я бы её за все сокровища, которыми ежедневно осыпает меня наш Владыка и которых у меня так много, что одень я их все сразу, я была бы похожа на золотого идола, ибо все части моего тела отяготились бы ими. Кольцо же это, как и другие уборы из золота и бирюзы подарил мне мой первый муж, когда ввел меня в дом свой, и я до сих пор думаю, что добыть их ему стоило огромного труда, поскольку семья его была крайне бедна и жила только добыванием хлеба насущного. Все остальные уборы у меня отняли при продаже меня в гарем Падишаха, и вот из всего, подаренного моим первым супругом, осталось у меня только это кольцо, спрятанное мною в складках одежды и с этим, столь памятным для меня даром, оставшемся от моей прежней жизни, вошла я в дом Правителя нашего. И хранила я и скрывала его много лет, а теперь скажу тебе, что заключает оно в себе два таинственных знака: первый — это трещина поперек камня, появившаяся почти сразу после того, как меня продали в ваш дом, и со временем я поняла, что это раздвоилась любовь моя; и одна её половина навечно осталась у первого мужа моего, а другая — отошла к нашему Господину и Повелителю. Другой же знак, — и тут Марьям повернула кольцо к визирю обратной стороной и увидел он на ободке его нечто в виде креста, правда, вырезанное рукою неумелой и грубой и явно не привыкшей к тонким работам, — есть память о вере родителей моих, которую я оставила ради первого мужа моего и нашей любви, попросив его в знак скорби при расставании с ними вырезать его на изнанке кольца, и знают об этом только два сердца на свете — мое и его. Отдай его при случае Мухтару, коли будет на то милость Аллаха, и пусть по этому кольцу и знакам его он отыщет когда-нибудь настоящего отца своего и расскажет ему о судьбе моей».

Взял визирь кольцо, немало удивившись про себя великой хитрости женщин и особому, таинственному складу их души, недоступному сознанию простецов-мужчин, а она, видя его смущение, продолжала: «Не суди меня строго, о мудрый хранитель дома и дворца нашего! Не ведомы вам, мужчинам,  все изгибы и тайны женских сердец, а, не зная и не понимая их, считаете вы нас либо чересчур глупыми, либо чересчур хитрыми. Однако и то, и другое одинаково неверно, ибо женская душа есть воистину бездонный колодец, и лучше для мужчины не засматриваться в его глубину, поскольку тогда он узнает то, что испортит ему радостное сияние дня и благословенную темноту ночи. Скажу лишь, что, размышляя о постигших меня горестях, я часто думала, что заслужила их, ибо оставила веру праотцов моих, и еще в смятении сердца полагала, что необузданный нрав Лейлы каким-то непостижимым образом достался ей от первого мужа моего, любителя воинских забав и оружия и не чуждавшегося при случае вольных набегов на иноплеменные селения. И не удивительно это, ибо, будучи беременна Лейлой, я по какому-то странному влечению, постоянно доставала это кольцо, смотрела на него и не могла насмотреться! А потом к великой скорби своей, я, наконец, поняла, почему она родилась с бирюзовыми глазами и нравом неукротимым, как сердце горца-воителя, и от всего открывшегося мне в судьбе моей горит и мучается душа моя, как в пламени костра, потому не суди меня уж слишком опрометчиво!»

«Ах, ответствовал визирь, — сколь же удивительна судьба твоя, о несравненная моя госпожа! Мне ли судить тебя, ибо я изумляюсь великой силе духа твоего, вынесшем столь многое и необыкновенное? Но, прости меня, о сосуд счастья и скорбей, так как теперь я должен идти к Падишаху, дабы представить ему всё, происшедшее с Мухтаром, надлежащим образом и испросить его согласие на отъезд твоего сына. Отпускаешь ли ты меня с миром и надеждой на доброе разрешение всех наших треволнений, о Повелительница Повелителя?!»

«Ступай, да пребудет с тобой милость Аллаха!» — отвечала ему Марьям.

 

***

 

         Зайдя в уединенный покой Падишаха, где обычно перед отходом ко сну собирался диван, и все советники Властителя докладывали ему обо всём, происшедшем в его владениях за минувший день, визирь застал его в одиночестве, явно поджидавшего его в нетерпении и озабоченности.

Пригласив визиря сесть и обратившись к нему с вежливым приветствием, он первым делом спросил: «Как ты находишь здоровье Мухтара, о светоч и охрана нашего дома? Вот уже несколько дней как я в тревоге за него, и замечаю, что жена моя вся истерзалась от беспокойства. Что же с ним такое, и исцелима ли его болезнь?»

«Не беспокойся, о Повелитель  правоверных, — отвечал ему визирь. — На мой взгляд, он переживает период превращения юноши в мужчину, и из отрока становится мужем, сильным и выносливым. Однако не у всех это превращение протекает безболезненным и мирным образом: тут бывают и беспричинные вспышки гнева, и лихорадка, и горячка, и воспаление внутренних органов, так что отказываются болящие от еды и питья, и даже ломота суставов… да мало ли еще чего. Со временем всё это проходит, но иногда может и затянуться даже на год и более, и, скажу по опыту, нет лучше исцеления от этой временной хвори взросления как занять юношу делом, важным и ответственным, возложив на него поручение, которое по силе и значительности своей много больше того, с чем он привык сталкиваться ранее, и тогда, поглощенный им, забудет он о тяготах своей взрослеющей плоти, и всё пойдет своим путем по закону человеческой природы. В нашем же случае лучше всего послать его в самую неспокойную провинцию твоего, о Властитель, государства и сделать его твоим наместником, «глазами» и «ушами» Повелителя, ибо теперешний правитель этих мест крайне ненадежен, да и к тому же, говорят, вороват без всякой меры. Прибыв туда, Мухтар с великим тщанием примется за порученное ему дело, к тому же я первое время буду сам наблюдать за его действиями, чтобы его опрометчивая молодость не наделала нам излишних беспокойств».

Падишаху чрезвычайно понравился совет визиря, поскольку в сердце своем он давно уже созерцал странное чувство, не дававшее ему покоя ни днем, ни ночью. Так часто думал он, сидя на ложе подле спящей Марьям: «Вот растут у меня два сына, и оба они в глазах народа мои настоящие дети. И только я, Марьям и визирь знаем, что Мухтар — сын чужбины, и хотя мне не в чем его упрекнуть, и, видит Аллах, что я люблю его почти как родного, но вдруг случится нечто непоправимое, и тогда престол и все мои владения по праву отойдут ему, а не моему законному и родному сыну Махмуду. Ах, воистину это — загадка судьбы, и разрешить её не в моих силах, разве что сам Аллах придет мне на помощь!»

Однако, взяв себя в руки, и не показав визирю, как он обрадован его предложением об удалении старшего сына из дворца, он спросил его: «А как же всё это устроить надлежащим образом, ибо, боюсь, что мать его не перенесёт разлуки с ним?!»

«Не беспокойся, Властитель наш, и не тревожь себя понапрасну, — с готовностью отвечал визирь. — Скажу тебе, что я уже поговорил с госпожой, и она, хотя и не без слёз и треволнений, но дала согласие на отъезд Мухтара. Но и ты должен помочь нам, о Светлейший: не замедли явиться на ранней заре в покои Мухтара и сам поручи ему это дело и, клянусь тебе, что, любя тебя всей душой, он с готовностью примется за него и оживёт, и укрепится духом, и станет здоров и силён, как прежде, хотя доселе казалось ему, что он находится чуть ли не на одре смерти. Об одном, однако, прошу: не допускай к нему женщин — ни мать, ни сестру, ибо своими слезами, ласками, поцелуями и причитаниями они вновь пробудят в нем болезнь, и он вернется в прежнее состояние, и, быть может, еще худшее, чем было».

«Ах, как славно ты всё придумал, хранитель дома и рода моего! — воскликнул Падишах. —  Одно нехорошо: как я буду обходиться без тебя, и кто, кроме тебя, подаст мне совет в трудную минуту или разрешит скорбное смятение сердца моего, ведь все властители, к стыду своему, тоже люди, и трудно им бывает в этой жизни, и тогда нуждаются они в помощи, любви и участии».

«Какие пустяки! — ответствовал визирь. — Присмотрись внимательно к младшему сыну своему — Махмуду, и хотя ему еще нет и 13 лет, но вот  именно он – истинный муж совета из всех возможных. Давно уже наблюдаю я за ним и скажу, не обинуясь: несмотря на то, что, не в пример твоей дочери Лейле, чуждается он воинских забав, охоты и прочих опасных увлечений, на редкость силен и гибок его ум в толковании Корана и вероучения правоверных, делах политики, знании законов, понимании  имущественных, торговых и прочих дел государства, о коих, порой, не знают даже умудренные жизнью правители. Часто, в смущении сердца, размышлял я над тем или иным вопросом, и никто из твоих велеречивых советников не мог мне помочь ни словом, ни делом, и тогда, отчаявшись, я призывал Махмуда, и мальчик, подумав немного и приложив ладони к вискам (так он всегда делает, когда хочет предельно сосредоточиться), всегда давал мне совет прямой, ясный и точный, как будто его тут же вразумил сам Аллах, всемилостивый и всемогущий. Так что, поговорив с Махмудом, ты, о Повелитель правоверных, всегда получишь то, что тебе нужно, и даже, как я полагаю, в чём-то его советы покажутся тебе значительно лучше моих. Но нет тут ничего уж слишком удивительного: силен и крепок его молодой ум, а мой уже стар и всё больше покрывает его пыль забвения дел и обстоятельств. Скажу  лишь одно: славен и крепок государь, у кого  под боком растет такой сын — помощник, опора и надежда его престола!»

«Да, — сказал Падишах, — недаром называют тебя мудрейшим из мудрейших, и не знаю я никого, кто бы заслужил это призвание лучше, нежели ты. Благодарю тебя от всего сердца, и еще сегодня ты получишь самые лучшие дары от меня за твои, поистине бесценные советы, а поутру мы поступим так, как ты счел необходимым».

***

Рано проснулся утром Мухтар как будто от какого-то внутреннего толчка, и в тот самый миг, когда, он покоясь на ложе, раздумывал о странностях судьбы своей, вдруг раздался голос раба-нубийца у самого его уха: «Приготовься, о господин мой, ибо близко к тебе высочайшее посещение!»

И в этот момент заиграли вдруг зурны и флейты, и настежь растворились двери покоя, и увидел потрясенный Мухтар, как сам Падишах, в драгоценном и парадном своем одеянии шагнул через порог и приближается к его ложу. Дрогнуло тут сердце Мухтара, и весь он задрожал от смятения и испуга, ибо показалось ему, что узнал Властитель о его любви к Лейле и ожидает его либо темница, либо что-нибудь гораздо худшее.

Однако, к удивлению своему, узрел он вдруг в предрассветных сумерках, что Падишах спокоен и приветлив  и какой-то твердой решимостью веет от лица его, как будто он нашел то, что долго искал, и теперь ни за что не расстанется с найденным.

Благословив Мухтара отеческим благословением, Падишах присел на подушки у его ложа и осведомился: «Как твое здоровье, о возлюбленный сын мой? Сказывали мне, что ты уже более недели болен и, говорят, что болезнь твоя мешает тебе быть бодрым и мужественным и радоваться твоей цветущей  юности. Как ты себя чувствуешь сейчас и способен ли ты, к примеру, встать с постели, одеться и сесть на коня?»

«Мне со вчерашнего дня стало значительно лучше, о отец мой и Властитель правоверных, — ответствовал Мухтар, — так что, если на то будет воля Аллаха и твое милостивое благословение, я буду способен сделать всё, что ты повелишь мне, с величайшим усердием».

«Очень хорошо, — проговорил Падишах. — Знай, что я намерен сейчас же направить тебя в качестве своего наместника в отдаленную провинцию, ибо дела там из рук вон плохи, и мне крайне нужен тот, кто стал бы там моими «глазами» и «ушами», причем дело это чрезвычайно спешное и не терпит никакого промедления. Восстань же с ложа своего, оденься в одежды, присущие твоему сану и, получив от меня знаки твоей новой власти, садись на коня и в окружении блестящей свиты и в сопровождении визиря, который на первых порах будет помогать тебе в ведении дел, немедленно, не мешкая и не предаваясь праздному расслаблению в окружении сластолюбивых евнухов и плаксивых женщин, отправляйся к месту своего назначения!»

Проговорив это напутствие с благожелательной снисходительностью и вместе с тем с царственной непреклонностью, Падишах снял со своей руки золотой перстень с именной печатью и надел его на правую руку Мухтара, повторив: «Теперь ты воистину мои глаза и уши, и да будут они покорны своему жизненному уделу и верны мне и своему обладателю!»

«Слушаю и повинуюсь», — произнес Мухтар, внезапно осознав, что решение Падишаха твердо и непреклонно и не может быть изменено никем из смертных, и ему остается только покорно принять его.

«Я и не ожидал от тебя иных слов, о мой старший сын», — сказал Падишах и, обняв его на прощание, удалился под звуки играющих зурн и флейт, оставил Мухтара наедине со своей судьбой и столь новыми, неожиданными для него обстоятельствами.

Однако долго пребывать в одиночестве и обдумывать свое новое положение ему не пришлось, поскольку тут же появились у его ложа серебряные тазы с розовой водой для омовения, новые и роскошные одежды, а затем и богатый достархан с сытным завтраком для подкрепления пред дальнею дорогой.

Осмотрев всё это великолепие, действительно знаменующее начало его новой жизни, Мухтар, однако, прежде всего попросил у слуг большой шелковый платок, а затем, изгнав их из своего покоя, сделал из него гайтан, куда бережно положил шапочку Лейлы, и привязав это сокровище себе на грудь крепчайшим узлом, оделся как подобает его новому сану и назначению, с аппетитом поел и, почувствовав в себе прилив сил, здоровья и отваги, вышел навстречу своему великолепному каравану. И был он в этой новой, роскошной одежде так красив,  царственен и благороден, что все видевшие его слуги в восхищении восклицали: «Вай, как прекрасен молодой шахзаде! Воистину он — плоть от плоти и кровь от крови нашего благословенного Повелителя, ибо только от его чресл могло появиться на свет столь царственное дитя!»

Когда же сел Мухтар на своего коня и увидел визиря на своем старом уже, но крепком и сильном иноходце, поднял он глаза вверх и попытался увидеть на женской половине дворца хотя бы подобие прощального знака: взмаха платком или движения руки, но… темны и недвижны были оконные створки и никакой прощальный привет не обозначился в их печальном сумраке.

Тут вздохнул Мухтар и принял судьбу свою как изгнание из тех мест, где родилась и жила вместе с ним любовь его сердца, тронул коня, и отправился со своим окружением на новое место своего пребывания.

И так ехали они уже около двух недель, пока вдруг не случилось нечто неожиданное и роковое, разом изменившее и ход жизни Мухтара, и все его измышления о судьбе своей.

В ясный полдень, когда ярко светило солнце, и путь, казалось, был легок и приятен, вдруг с криком упал визирь со своего иноходца и остался недвижим, а когда спешившийся Мухтар подбежал к нему, он, не поднимая головы с земли, сказал ему дрожащим голосом: «Вели, о господин мой, спешно установить шатер и перенести меня туда, и останься со мной, так как твердо знаю я, что кончаются дни мои на земле и скоро я покину сей благословенный мир, а мне напоследок надо сказать тебе нечто чрезвычайно важное!»

И хотя испуганный Мухтар тут же позвал к нему лекарей, и они пустили визирю кровь и сделали всё, на что были способно их врачебное искусство, он оставался недвижим и приметно слабел, а затем знаком повелел всем удалиться, дабы остались они наедине с Мухтаром.

Когда же они остались вдвоем, визирь сказал Мухтару дрожащим от слабости голосом: «О молодой господин мой! Останься со мной до конца, ибо даже минуты мои, как я чувствую, сочтены у Аллаха, и выслушай то, что я обязан рассказать тебе как по зову сердца, так и по обязанности. Давно тяготит меня тайна твоего появления на свет, и я обязался Падишаху именем Аллаха, всемилостивого и всемогущего, не открывать её никому, доколе не придет на меня тень смертная. Сейчас же время моего отхода в мир иной близко как никогда, поэтому узнай от меня всё, без утайки и ложного смущения». Тут визирь, задыхаясь от предсмертного кашля, и изнемогая от судорог, ежеминутно сводящих его уже слабеющее тело, рассказал Мухтару всё то, о чём уже знает читатель, чем поверг юношу в крайнее удивление.

С великим и горестным чувством узнал он историю своего рождения, и тут постиг, к некоторой своей досаде, что он уже не шахзаде и, следовательно, не наследник престола, а всего лишь единоутробный брат прямого и законного наследника — Махмуда, а Лейла — тоже единоутробная его сестра, и хотя сближение между ними и не является слишком желательным, оно всё же непредосудительно, как возможны браки между двоюродными братьями и сестрами. Поэтому, несмотря на всю свою молодую досаду и ревность сердца своего к неожиданно вознесшемуся в его глазах брату, было в этом рассказе визиря нечто, чрезвычайно его обрадовавшее, и укрепился он в своей любви к Лейле и понял, что и на неё распространяется милость Аллаха.

Тем не менее, выслушав визиря и вострепетав сердцем и чувствами своими, он вдруг постиг, что умирающий не хочет останавливаться, а, напротив, желает сообщить ему и нечто другое, чрезвычайно для него важное. Так визирь вдруг попросил Мухтара: «Дай мне руку твою, о молодой господин мой, и так мне легче будет поведать тебе уже вторую, мою тайну, всю жизнь обременявшую меня и вместе с тем сделавшую её несказанно прекрасной и несказанно мучительной. Знай, что всю свою жизнь, точнее с того момента, как я увидел её воочию, я безумно полюбил твою мать, и любовь эта была величайшим счастьем и вместе с тем величайшим терзанием моей жизни. Пока еще не оставила меня мужская сила и желание, я чрезвычайно ревновал её к Господину и Повелителю нашему и крайне сожалел, что она не попалась мне на глаза прежде его, до тех пор, пока он сам не увидел её и не полюбил всем сердцем. Потом, когда охладела, наконец, кровь моя, я, о трижды наивный глупец, надеялся, что оставит меня эта страсть, но, к величайшему моему удивлению, она становилась всё сильнее и крепче.

И вот, оказалось так, что чтобы я ни делал, как бы ни устраивал дела двора и Падишаха, и  ни вел переговоры с представителями сопредельных государств, по торговым предприятиям, предполагаемым содружествам или военным противостояниям, всегда и во все времена и среди всех дел и треволнений, пред внутренним взором моим, как неподвижное и трижды ослепительное солнце, стояла Марьям и сиянием своим её облика освещалось всё остальное в суетной моей жизни.

Тут понял я тогда, что поразил меня Аллах, всемогущий и всемилостивый, любовью столь сильной и необычайной, что я, как обезумевший дервиш, буду до конца дней своих кружиться вокруг солнца любви моей в священной тоске и столь же священном и, быть может, не многим из смертных понятном счастье, и будет сердце мое трепетать неизъяснимым восторгом при одном только упоминании имени моей владычицы, не говоря уж об её лицезрении.

И еще скажу тебе, что постиг я, что великая любовь к твоей матери, коей почтил меня Аллах, есть ничто иное как любовь отречения, поскольку не дано было мне испытать подле Марьям обычное мужское счастье, и, зная, что она всем сердцем любит Властителя правоверных, скрепил я душу свою и дал себе обет, что никто из живущих на свете не узнает о сжигающем меня пламени, пока будет теплиться во мне дыхание жизни. Да я не нарушил бы этой клятвы никогда, если бы не знал, что в миг моей смерти будет пред мною такой же мученик любви великой и неисцелимой, как и я, и потому исповедь моя пред ним будет и свята, и законна!»

Тут визирь расстегнул уже еле гнущимися пальцами ворот своей рубахи и показал Мухтару шелковый платок, завязанный наикрепчайшим узлом и сказал: «Вот тут, о молодой господин мой и сын своей матери, находится серёжка из её ушка и платок с её руки, и все эти вещицы я в безумии сердца своего подобрал с земли и не вернул ей, когда она их потеряла, гуляя в саду падишаха. Пусть же пребудут они со мной в час смерти моей и, заклинаю тебя Аллахом, положи их со мной в могилу, и пускай они утешают меня и там, если будет на то милость Аллаха. И не красней, о господин мой, и не смущайся, ибо я знаю, что и у тебя на груди есть столь же памятная для тебя  вещица от любимой тобою Лейлы, и никто из живущих на земле не знает о твоей любви к ней, кроме меня и твоей,  возлюбленной мною матери. Скажу лишь тебе, что судьба твоей любви видится мне не столь безнадежной, как моя, ибо не подозревает о ней Падишах и некому упрекать тебя за безумие сердца твоего. И хотя  пока это всего лишь любовь запрещения, но ведь могут настать для тебя благословенные времена, когда запретное станет разрешенным, и ты еще познаешь всю полноту счастья, какое только возможно в этом мире.

Для меня же уже все кончено навсегда, и отходя в мир иной, постиг я, что всецело поглотившая меня любовь отречения была для меня и великим счастьем, и великим наказанием, поскольку нет у меня сына, который продолжил бы мой род на земле, а есть только дочери, зятья да внуки, и хотя все они богаты по милости Властителя нашего и любят меня, и мне не в чем упрекнуть ни дочерей моих, ни жён моих, скажу тебе, что и упокоиться я хотел бы здесь, при дороге, а не в родовой усыпальнице нашей, ибо отреченному в любви надлежит быть верным своему призванию и в жизни, и в смерти. Также еще скажу тебе, — тут голос визиря вдруг странно окреп и возвысился, — я часто размышлял о дарованной нам Аллахом сладостной вечности, где будет все потребное сердцу мужчины и даже с излишком; и скажу тебе, что я не хочу созерцать сад с прекрасными гуриями, если я не увижу там трижды сладостного облика Марьям и не услышу волшебного её голоса, от которого у меня всегда трепетало сердце как у пойманного в силки воробушка. Да и на что мне, о молодой господин мой,  вечность, если там не будет Марьям?! Лучше сейчас, пока я ещё  на земле пренебречь ею и кануть в небытие, каковое я, быть может, и заслужил чрезмерностью любви моей к женщине?!»

«О, что ты говоришь, господин мой, хвала и слава дома Падишаха! — в ужасе перебил его Мухтар. — Не есть ли твои слова хула на Аллаха и на все предначертания его, и тогда мне страшно оставаться с тобою здесь!»

«Не бойся, — прошептал визирь, — ибо велика милость Аллаха к истинно и глубоко любящим, и недаром сказано в одной из сур Корана, что в последние времена охладеет любовь между мужчиной и женщиной и исчезнет законное

влечение между полами, и станут некрасивы на вид люди да еще слабы и безвольны, как никчемные осенние листья, и вот тогда-то придет на землю день Аллаха, всемилостивого и всемилосердного. Пока же ещё есть любовь на земле, до этого весьма далеко, и потому ты не тревожь себя понапрасну о том, что со мною будет в вечности, ибо как-нибудь Аллах да устроит меня многогрешного! Даже в том, что оставил он со мной сына возлюбленной моей Марьям в миг смерти, есть величайшая милость его, ибо ты, молодой господин мой, есть воистину сын моего сердца и души моей — по судьбе своей и по любви своей».

Тут визирь помолчал немного и затем прошептал почти неслышно: «Дай мне вторую руку твою и приблизь ухо свое к губам моим, ибо я хочу сказать тебе последнее наставление». И когда Мухтар сделал все это, услышал он последние, предсмертные слова визиря: «Возьми из гайтана на сердце моем золотое кольцо с бирюзой и одень его себе на руку. Знай, что это кольцо подарил твоей матери отец твой в день их свадьбы, и берегла она его в доме Падишаха и скрывала от всех как величайшую драгоценность, и в миг прощания со мной, зная, что я поеду с тобой в изгнание, вручила мне его Марьям как благословение матери и память об отце твоем, надеясь, что по нему он когда-нибудь узнает тебя, если на то будет милость Аллаха. Ибо есть на обратной его стороне некий тайный знак, о котором знают только твоя мать и твой настоящий отец, и пусть будет он тебе указанием, когда ты увидишь того, от кого ты зачат и рожден. И еще: обними меня, о сын Марьям и истинный сын души и сердца моего, и пусть я встречу вечность в твоих объятьях. И еще скажу тебе – найди отца своего, так как знаю я, тем знанием, которое приходит в миг смерти, не мог оставить он твою мать по капризу, прихоти или доброй воле. Знай, что ты рожден от человека благородной крови, но тайну появления Марьям в доме Падишаха я не мог разгадать всю мою жизнь, сколько бы ни пытался. Найди своего отца, о Мухтар…», и тут дыхание визиря прервалось, и Мухтар почувствовал, как руки его дрогнули и постепенно стали холодеть.

И понял тут Мухтар, что приобщился визирь к вечности, и настало время слёз и скорби о нём. Долго плакал он у его ложа, а затем, закрыв ему глаза и, сняв с его головы чалму, размотал её и покрыл ею усопшего. Затем вышел из шатра, и ахнули все слуги, увидев, что вошел в шатер к визирю юноша, а вышел из него мужчина, сильный и властный, и сказал он не терпящим возражения голосом:

«Погребите усопшего господина нашего на месте его смерти, ибо такова была его последняя воля. Затем, помолившись за упокой его души, отправьте гонца к Падишаху, да продлит Аллах его дни, чтобы он узнал обо всём случившемся, а после погребения накройте богатый достархан и помяните усопшего, бывшего человеком воистину великим по уму своему и влечениям сердца своего. Когда же всё будет исполнено, мы вновь тронемся в путь, ибо «слово и дело», порученное нам Властителем нашим, не терпит никакого промедления».

Когда же всё устроилось согласно его приказаниям, сел Мухтар на своего коня и вновь задумался о судьбе своей и всём том, что ему довелось услышать, а затем, после долгого размышления, раз и навсегда решил он в сердце своём: «Нет, не будет мне места на земле, и буду я, как жалкий листок, гонимый ветром, пока не найду я настоящего отца моего и не пойму, какого я рода и племени. Сказал визирь, что, несмотря на необычную судьбу моей матери, благороден отец мой, да я и сам это чувствую! Значит, я должен найти его во что бы то ни стало, и пусть это будет главным делом моей жизни, помимо всех остальных».

Тут вдруг прервалась эта любовная история, и проснулась сновидица, и осталась она в великом недоумении: а что же дальше-то!?

Но раз прервалось то, что должно прерваться, то не в наших силах связывать концы и начала, а можно лишь приписать к сказке некое послесловие — для тех  только, кто сочтет нужным его прочесть.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.