Ольга Соина. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Продолжение 2

 

«Ну, вот, стало быть, Ваньша, — Кузьмовна начинает, — ить ты знаешь, что я в Сибири-от пришлая, как и Матрёша твоя. И потому-от у меня норов другой и свычаи-обычаи совсем от местного бабья разнятся, и оттого-то у меня (как и у жаны-то твоей) с имя вечная рознь идет; и ничем-от она неизживаема, окромя причин особливых, каковые в моей жизни и случилися. А завез меня в Сибирь-от муж мой Федьша, покойный, да завез из самой глубины Расеи и потому, стало быть, я исконно русская косточка, и все мои повадки оттуда идут от дедов да прадедов. И занаблюдал он-от меня в деревне, под Тверью-то, куда приехал по  краснодеревному делу учиться, потому как у нас-от знатные столяры и плотники жили и работали, а Федьша-то к энтому делу шибко пристрастился, и старание, и к ему особый дар-от имел. И-от встренул он меня как-то на одной местной погулянке, да взглянул и глазом обмерил, и постигнула я тут сразу же да без сумления: он, он энто муж-от мой и любовь моя разъединственная и никуда мне от его не денуться».

Ну, присватываться зачал, как водится, а у родителев моих на меня другие-то планты имелися. Шибко, шибко, я тебе-от скажу, ухлестывал за мною один местный парнишечка, да прям до невступности: куды я, туды и он, и ажник все ноченьки пред моим окном просиживал и песняки особые певал, ну, как мог, так и завлекал, стало быть; а я им-от от всей души брезговала и всячески его сторонилася. И то скажу: душа ить человеческая все-то, все чувствовать может, коли ея темные силы-то смущают; а про парня тово, слыш-ко, по деревне шибко худая слава шла: говаривали, что он-от разбоем по дорогам промышлял, людей грабил да ить дажеть кого-то жизни решил.

Ну, он парень-от ловкий был, да ухватистый и родителев моих поублажал большими, слыш-ко, подношеньями; и сговорили они меня за его, хоть я и изо всей силушки противилась да ревмя-ревела.

А бабка-от моя, Агафья Михеевна, Царствие ей Небесное, на отличку от всей семьи была: не жадная да не корыстная, и большой-от у ея дар был: людские судьбы как-то прознавать умела до тонкостев, ну, и лечивала народ-то помаленьку, а главное-то: была у ей одна ворожба, заветная, да такая важнейшая и сурьезная, что ея окромя трех раз в жизни спытывать никак нельзя, а то пойдут на человека, коий энтот зарок нарушит беды неминучие. И взглянула тут бабка моя, Михеевна, на жаниха мово новоявленного, а уж затем ко мне присмотрелась; да ворожбу-то свою в остатний раз применить вознамерилась, а потом мне и говорит: «А снимайся-ка, Дашка, с места скорейше, да бегите с Федьшей в его Сибирь-от, а то, коли с энтим упырем-то свяжесься, то ждет тебя беда неминучая; он-от на каторге жизнь свою покончит, да и тебя так запутает, что и ты за ним-то пойдешь, по Владимирской». И так она энто твердо сказала, что я тотчас на все и порешилася, и побегли мы с Федьшей в Сибирь-от, а бабка-то моя, перед вековым-то расставаньем кое-что мне из своей лечебной прахтики передала и, знашь, сокровенной ворожбе-от тожеть обучила»

Ну, сбежали мы с Федьшей, да так, слыш-ко, ловко, что никто-от, никтошеньки долго ничего понять не смог, а когда уж докумекали, так и бесполезно нас искать-то стало. И слюбились-то мы  крепко-накрепко, так, что совсем  неразлей вода сделались, и не может он без меня, ну, ни минуточки, и я без него тожеть; а раз такое дело, то тут же, по дороге и повенчалися, и в Луговое-от супругами приехали.

А в Сибири-то у нас новые дела зачались и снова-сызнова пришло время нам их расплетать да распутывать. Да ить ты, Ваньша, поди думаешь, что я всю-то жизню такая старая-расстарая была да на личность отвратная? Ай и нет, скажу тебе, мил любезен друг, была я в молодухах баба шибко красивая да телом статная и крепкая и, пожалуй, ничем я твоей-то Матрёшеньки не хуже была б, коли нас-то рядом поставить да народ-от женскую красу судить пригласить».

Тут пригляделся Иван Исидорович к Кузьмовне-то и, быть может, впервые ея и увидал. Смотрит, а у бабки-то черты лица, ровно точеные, кожа на нем-от тонкая и как бы благородным серебром отливает, лоб высокий да чистый, коса белым-бела, однако густая да пышная, и ростом бабка высокая и прямая-распрямая, ровно деревце; и дажеть грудь-то у ей старой ишшо не опалая. А главное-то, глаза у Кузьмовны совсем особые, карие, строгие, да с каким-то прищуром вдумчивым да проницательным…, и все-то, все они в жизни видят и не скроешься от их ни при каких обстояниях.

«Ай да бабка, — тут про себя Исидорович думает, — да ты ить девствительно в молодухах-то красава была, да и ум, и догадка у тя такие необнакновенные, какие у местного-то, пустым пустого бабья сроду не водится. Ну, да послухаем, о чем ты дальше толковать-то станешь, и глядишь, может, оно как-то и к моей жизни применится…»

Подумал так-то, а Кузьмовна дальше рассказ свой ведет и чем дальше, тем все новыя строны ее житья-бытья в Сибири открываются: «Ну, вот, стало быть, доехали мы до места, до Лугового-то, и стал меня-от Федьша с  семьей ознакамливать. А у его-то ишшо двое старших братанов было, Провка да Вовка, а при них, как полагается, и золовки-колотовки, и свекор со свекрухою. И от шибко не залюбили меня семейские бабы-то, ажник до ярости, криков и ссор всяческих, а деверья-то да свекор, напротив того, зачали на меня уж слишком ласково поглядывать; и, веришь ли, до того дело дошло, что уж и мимо их никак пройти нельзя было без особых, с ихней стороны приставаний-то. То в углу зажмут, то за столом рядом сесть норовят да втихомолку от всех-то лапать примутся, а то уж совсем до краев дело дошло: подсмотрел меня как-то старший брательник Федьши-то как я в риге одна управлялася, да дверь засовом заложил, и на сено меня кинул и сильничать попытался.

А я-то молодая была, да крепкая, да могутная, и так его стебанула да ишшо в одно место поленом вдарила, что он, падлюка, завыл ажник как паршивый кобель, когда его за пакости вожжой стеганешь, а потом-от, на коленки встал, весь трясется от боли да злобы и от что мне провещал: «Ну, Дашка, сука позорная, никогда я тебе энтого не забуду и так отмщу, что ты всю жизнь воем выть будешь и никак, до конца своей жизни того, что я тебе изделаю, избыть не сможешь. Ишь ты, сволочь гордая, не схотела на минуту мужику удовольствие предоставить, так вот, крепко помни: будет тебе энта «минутка» всю жизнь отливаться, а Федьку твово любимого, мы с брательником да папаней ишшо достанем, придет пора!»

И вот тут-то бы мне, дуре набитой, крепко задуматься, что такие-то угрозы на пустом месте не делаются и далеко-от, далеко они по жизни свой след ведут; так нет же, Ваньша, я про себя возгордилась и издумала: ай, как же я, бой-баба, славно от подлеца отделалася; и мужу ничего об энтом деле не сказала, да зачем, кумекаю, его попусту в тоску вгонять и против родных настраивать? И была-то, энта мысля моя, Ванечка, самая глупая и опрометчивая в моей жизни, и из энтой житейской ошибки моей-то, возникла перва-от судьбинная каверза на нас с Федьшей, и уж затем пошла она нас собою дальше оплетать да заматывать».

«Ну, а дальше-то что было, старая?» — Иван Исидорович Кузьмовну вопрошает.

«А от и было то самое, Ванечка, страшное и неодолимое, что меня и Федьшу в капкан прям как твою жану столкнуло, и уж выбраться мы из его-то никак не сумели. Ну, должна я тебе сказать, что и муж мой-от тожеть был не без разума и что-то про себя о нашем житье-бытье докумекал и говорит мне: «А давай-ка мы, Дашук, себе новую избу ладить и от родовы как-то нито и перебираться?!» Ну, я-то энту его мысль ото всей души поддержала и зачали мы-от по весне себе свое собственное жилье ладить. И перед тем-от как постройку-то зачали, я и говорю ему: «Да, Фединька, голубок ты мой, а может да поищем себе место где-нибудь на стороне, а из Лугового уедем, а?» А он-то, несмотря на все семейские-от пакости, к родне-то своейной шибко приверженный был и отказал мне в энтой моей просьбице, да прямо наотрез.

А мне-то, мне, дуре оглашенной, надоть было его изо всей силушки умолять; и ты ведь знаешь сам-то, что ночная-то кукушка завсегда денную перекукует, как народ-от говорит; и рано ли, поздно, а согласился бы он со мной, а я-то не решилася ему поперечить и думаю: «Да можеть перейдем мы в свой-то дом, и тогда отстанут мужики-то от меня?» И опять-таки, скажу я тебе, была энта моя мысль самая что ни на есть глупая, и через нее-то уж ко мне судьба-то потом вплотную и подкралася.

Тут надо тебе и то сказать, что у нас с Федьшей на стройку-то свои деньги имелися: часть он заработал в Расее-то, а часть, да немаленьку, я уж прямо тебе доложу, из родительского я дома скрала, и в том отчаянном деле мне бабка моя, Михеевна, немалую помочь оказала.

А семейские Федьши-то догадались, что у нас-от залежные деньги какие-то имеются и давай за нами догляд устраивать, но ничего-то, ничегошеньки не высмотрели; а тут сруб-от нам быстро поставили, и уж через год и сам дом построили, где мы и обустроиваться зачали.

А Федьша-то, ну, скажу я тебе, великий-развеликий по хозяйству мастак-от был, и все у его в руках прям горело и ладилось, и вышел у нас домок на славу и всем на зависть великую, и рубили-то нам его из самолучшей ангарской лиственницы, и вот до сих-то пор он не рушится и не гниет, стоит как игрушечка. Ну, стало-ть переехали мы, а уж на новом месте и поняла я про себя, что понесла деточку, и так энтим возгордилася и обрадовалась, что семейских-то совсем опасаться перестала. Ну, а они-то опять-таки улучили время свое и вдруг зовут нас обоих на погулянку-то, по не упомню уж какому случаю. И вот, Ваньша, пришли мы, посидели, как путные, и, казалось бы ничего я такого не пила да и не ела особенного, как вдруг, по приходе домой схватило у меня живот болью страшенною, и так я всю-то ноченьку промаялась и криком от боли кричала, а к утру-то, робятенка и скинула.

И так я об ем рыдала и выла, что и сказать нельзя, а Федьша меня и утешает: «Ну, Дашук, да не кручинься ты, не рви душу себе и мне, и семейских-от не вини попусту: сама ить знашь, что у вас, у баб, естество особое и с ним все-то, все случиться могет. Не горюй, а мы с Божьей помощью ишшо родим себе деточку, а ты, однако, уж впредь осторожней будь и брюхатая-то по людям не таскайся попусту».

Ну, поуспокоилась я да и думаю: а, где наша не пропадала, обойдется все, быльем зарастет, а тут-то Федьше вдруг деньги пошли да немалые: большие заказы стал сполнять по плотницкому и столярному делу-от и никого-то, никого лучше его по энтим рукомеслам в округе не было. И вот прошло-то совсем время малое: ну год, али полтора, уж и не помню счас, как все у нас в хозяйстве как по волшебству объявилося. Кошеву купили новую; лошадьми поразжилися добрыми; анбар да ригу Федьша отгрохал новехонькие; работников себе принянял; и уж затем из городу-то мы в дом-от всего-то, всего натащили; и уж одел-разодел меня Федьша прям как кралечку, в лутшем виде, а дальше-то, дальше все как у вас с Матрёшенькой пошло, без отлички. Стали мы на люди показываться, а народ-от ровно с ума посошел, а семейские-то и подавно.

И вот, скажу я тебе, Ваньша, уж без потайки: опять я забрюхатела и хорошо-от дитенка выносила, а от когда рожать собралась, тут и сплоховала. Роды-от случились страшенные, тяжелейшие и, как счас помню, робятенка-то я все-таки, как следовает родила; да опосля родов-от, от слабости впала в беспамятство, а утром как очнулася и стала про дитя спрашивать, так мне-от старшая золовка и отвечает: «А мертвенького ты родила, Дашка, пуповина у младенца шейку обвила, и оттого-то он в утробе-от у тебя задохнулся». Ну, как я энто услыхала, так, стало быть, все внутри меня словно повернулося и меня всю-то ровно молния ожгла. Посмотрела я на бабье, кое у моей лежанки суетилося, да и вижу:  глаза у всех подлые-расподлые, и оне их от меня прячут, либо в пол, либо на стены глядят; и какие-то оне все красным-краснехоньки, ровно водки от великого стыда хлебанули и чуть, слыш-ко, не шатаются. Ну, взглянула я на их, а потом прикрыла глаза и тут-то меня будто кто осенил: а, ить сгубили оне мою деточку, придушили его, суки проклятущие, и теперь по общему сговору энто дело прихоронить пытаются.

И уж тут, скажу тебе, Ваньша, я не рыдала и не плакала, а от энтой великой беды вся, как пружина, посжалася, да и от Федьша-то, несмотря на то, что с семейскими-то своими был завсегда простак-простаком, тожеть как бы что-то зачуял. Ну, оправилась я маленько, сидим с ним как-то в избе, вечеряем, а он-то мне и говорит: «А порешил я, Дашук, крепко-накрепко из Лугового уезжать и в другое место ладиться. Деньги у нас-от с тобою на переезд имеются и немалые, дом ишшо продадим, так согласна, что ль?»

Тут я ему на грудь прям так и кинулась: «Согласна, — кричу, — вези меня, куды хошь, а я за тобой как нитка за иголкой».

Ну и порешили все так-то, согласно да полюбовно, а тут, скажу тебе, у нас ишшо одно обстояние появилося да по деревенским делам немалое. У Федьши-то, от работ да делов скопилися деньжонки приличные, и их не то что на дом и переезд, а на несколько таковых делов хватило бы; и от тут-то он и говорит мне: «А поедем-как мы с тобой, Дашук, в город, да и пристроим часть-от денег в банку-то, да на тебя-то их заначим, а то чтой-то я опасаюсь сурьезные капиталы в дому держать, посля твоих дурных родов-от». И от,  Ваньша, поехали мы-то в город, в банку-то, да работников с собою взяли ровно за покупками и все ладно-преладно изделали и обратно вернулися, а через како-то время Федьша и говорит мне: «Строчно нужно мне, Дашук, по делам в одно место съездить-то, и дело у меня опять же немалое и денежное и ненадолго энто вовсе: утром уеду, а уж к ночи и жди меня обратно».

От, скажу тебе, Ваньша, как меня тут в сердце толкнуло, ну прям кричу я ему: «Возьми хоть работников-то, али уж и я с тобой поеду!», а он-то… ну, никак не соглашается… и дажеть надсмешки надо мной начал строить: «Что ж ты, — говорит, — Дашук, совсем ровно бабка выстарилась: все у тебя приметы и причувствия; брось энтот бабский вздор-от, ни к лицу от тебе вовсе, ить ты не кто-нибудь, а самая что ни на есть бой-баба у меня!»

Так-то с шуточками и прибауточками отъехал из дому Федьша мой, и весь-то, весь день-деньской я, ожидавши его, промаялась, а уж к вечеру ровно очумелая забегала. Ну, жду Федьшу, а его-то нет как нет и только вдруг смотрю: вертается кобылка его с кошевой-то, поломанной и искуроченой, а Федьши-то уж и нетути. И вот тут-то я не умом, Ванечка, мил любезен друг, а всею душою своею поняла вдруг, что пришла ко мне беда неминучая, страшенная, и уж Федьши мово на энтом свете нету более.

И от как поняла я энто, так и сталося: наутро нашли мужики Федьшу в овраге, мертвого, смертным боем забитого, да ишшо говорят, что, видать, мучили его перед смертью-то, и горькую кару он ни за что, ни про что принял.

Ну, конечно, было средствие и ничего-то не нашли и не дознали, и уж как я его земле предала, я и не помню вовсе, однако где-то на девятый день опосля всего энтого я и порешилася: уйду, думаю, и я на тот свет, все равно мне без Федьши-то жизни нет никакой и ничего-то, ничего от ея мне не надобно, и вот, веришь ли; как только энто издумала, так внутри меня опять ровно молоньей прожгло: «Да ты, дура отятая, все ли на энтой земле изделала? Ить, ну, удавишься, а все-то, все вами нажитое по убивцам его разойдется? Нет, ты их сначала сыщи да свой, стало быть, суд над имя сотвори, а уж тогда, коли хошь, и вешайся!»

И от с энтой мыслью я решилась вдруг, да впервые в жизни-то бабкину страшную ворожбу изделать и через ея все вызнать, как надобно. От тут и вышло мне, что, стало быть, вороги-то наши лютые никто иной как его братовья со свекором-то и поняла я тогда разом и накрепко, что Господь наш говорил: «Враги человеку домашние его…», и что не та родня-то, коя, быват рядом живет и единой с тобою крови-то; а та от родня настоящая, чрез которую ты милость да любовь обретешь!

Тут-то, поняв все энто накрепко, я порешилася и свое средствие учинить. И нашлися добрые люди, кои мне в энтом великом да страшном деле подмогли; да уж посля всего-то я воочию убедилася и все как есть поняла; а уж затем, помаленьку-полегоньку зачала свой особый суд над имя вершить. И так дело пошло, что чрез како-то время помер старший брательник Федьши-то, а за ним и средний пошел тою же дорогой, и уж потом, за всеми  имя уж и свекор подлец, снохач да убивец; и тут охнула вся родова да благим матом завыла по деревне-то.

Ну, опять жа, произвели средствие да ничего найти не смогли, да я ишшо деньжонок прикинула кому надо, и гляжу: осела вся деревня от страху-то; и дажеть здоровые-то мужики от меня стрекача задавать стали».

«Да и как же ты, Кузьмовна, все это изделала? – тут Иван Исидорович не выдержал и прям криком воскричал. – Ить энто даже страшно думать, чрез что ты, старая, прошла-то в жизни своей, ну, скажи на милость!»

«А о том, как я энто изделала, тебе, Ванюша, — Кузьмовна отвечает, — и вовсе знать не следовает: зачем мне былым-былое ворошить, ну, скажи-ко мне, ась? И то прибавлю: что не всякому-то человеку глубину греховную знать надобно, а тебе и вовсе ни к чему: не путай себя и не грязни свою душу-то чужими печалями да тягостями, ибо опять же, сказано в Писании: кто много в жизни знат, тот в печали извечно живет; а тебе-то энто при твоих-от обстояниях да разве надоть?»

Тут опять-таки вновь пригляделся Исидорович к бабке-то и уж в который раз внутри себя ахнул. Смотрит: а перед ним уж ровно не Кузьмовна сидит, бабка старая да бывалая; а кака-то страшная и грозная сила, ровно Мать Сыра Земля русская, вековечная и необоримая; и есть у ей особое право из любви великой да страдания горчайшего свой суд судить и свою правду вершить; и нет никого на свете, кто бы смог ей в энтом деле воспрепятствовать, окромя единого Бога, у Которого с ей особые совсем счеты и вычеты, и особые спросы и воздаяния.

         «А дальше-то что с тобой было, старая? – хотел было спросить Кузьмовну Иван Исидорович, … да не смог, и слова эти будто у него в горле застряли. Понял он вдруг да как будто изнутри себя почувствовал, что уж так грубо и фамильярно прозывать ее больше никак не сможет, и нужно тут к ней особое уважительное отношение; и уважение это ею не только заслужено, но и как бы самими высшими силами предуказано – и за любовь ее великую, и за страдание необнакновенное, и за судьбу, каковую отнюдь не каждому человеку дано спытать и вынести, и за верность ему, чужому, казалось бы, человеку.

Ну, поперхнулся тут Иван Исидорович, скрепил себя заново и уж совсем по-другому Кузьмовну о ее дальнешем житьи-бытьи вопросил.

Тут она подумала, повздыхала да и отвечает: «А вот было-то со мной, Ванюшка, что тоска ко мне пристала горькая да липучая. И, веришь ли, до того дошло, что весь мир-от Божий мне противен-распротивен стал, а особливо люди; и как увижу кого лицом к лицу, так прям и трясусь от отвратности. Ну, потосковала я так-то, а затем уж, грешница великая, решилася ворожбу бабкину к себе применить и вышло мне дело совсем нехорошее. То исть, предуказано мне было, что проживу я всю остатнюю жизнь бессемейная и только что под самую старость-от у меня как бы подобие семьи образуется, и прилеплюсь я к ей накрепко да с тем и из жизни уйду. И вот однакоже я тому указанию судьбы не доверилася, а тоска-то все шибче берет и ажник стала я задумываться, чтоб опять-таки жизни решиться, да однако сходила к попу на исповедь, а он мне и присоветовал: «А поезжай-ко ты, — говорит, — Дарья, в Расею в какой-нито монастырь, где старцы знающие есть, поживешь там, поговеешь, поисправишься и на дальнейшую-от жизню указание получишь».

Ну, делать нечего, совет я приняла, домок-от свой на суседей прикинула и отправилась на богомолье-то. И вот, веришь ли, девствительно, прибыла я на место-от, поговела, поисправилась да стала до старца добиваться. И от принял он меня, выслушал, поисповедал и сказал мне ровно напечатал: «Великий у тя, молодка, грех на душе имеется; и хоть ты на его от великой любви и скорби пошла, все ж таки грех грехом остается и только жизнью да приверженностью к Богу изживается. А потому на тебя особый зарок положен, и будешь ты всю отстатнюю-от жизнь бессемейная и тут скажу тебе, а ты крепко-накрепко запомни: как только у тебя уж совсем под старость какая-то нито семья образуется, знай, что Бог тебя простил и все грехи с тебя поснял; и уж береги ты энту семью пуще глаза, ибо тебе в ней и жить, и помирать Богом завещано!»

И, Ванюшка, дорогой ты мой, поняла я тут,что все концы и начала в моей-то жизни обозначилися и сраслись, и, знаешь, полутшело у меня-от на душе и как бы заново я жить зачала.

Ну, а затем-то вернулася я в Сибирь-от и стала жить и поживать потихоньку, народишко полечивать: а народ-то крепко, смотрю, меня зауважал и прибываться стал, так что жила я долгонько в сытости и в спокойствии, покамест твою Матрёшеньку не занаблюдала; и так она мне, слыш-ко, меня молодую напомнила, что возлюбила я ее как дитятко мое нероженое и так сильно и пламенно, что и рассказать тебе не могу.

А тут-то ты меня, Ванюшка, голубок ты мой, в ваш дом пригласил и поняла я: от энто она семья-то моя Богодарованная и впервые-то в жизни моей, скажу тебе, я в семье-то мир и спокойствие спытала.

И от теперь-то, Ванюша, подумай: каково ж мне было жутко восчувствовать, что я-от на самый подлый омман попалася и жану-то твою любимую воровским манером увести дозволила, да и убить, меня, подлую, мало апосля этого!»

Встала тут Кузьмовна перед Иваном Исидоровичем во весь свой рост да со всего размаха ему в ноги и пала, плачет, седой своей головой об пол бьется да приговаривает: «Ах, да расказни же ты меня, Ванюшка, и как же мне жить после энтого?! Ить я знала, знала, подлая, что Петруха супротив Матрёшеньки каку-то лютую пакость затевает; и приходил он ко мне с просьбицей ея хоть как-то к ему приколдовать да приважить; ну, однако, я его повыгнала, а тебе-то, дура проклятущая, об его намереньях сказать не решилася: ну, ить, думаю: и зачем-от промеж отца и сына раздор пущать?! А вот тут-то меня судьба-то моя подлая опять встренула; ну, и вас, тебя-то и Мотрю крутить зачала. Ну, так бей же меня, хоть ногами, хоть поленьями: все стерплю и даже до смерти…, право слово, на все твоя воля!»

Посмотрел, посмотрел на нее Иван Исидорович да вдруг громко, прямо от души возрыдал; Кузьмовну с пола поднял, да обнял ее, к груди прижал и говорит: « Мамушка ты моя родная, страдалица вековечная, да ить разве я могу тебя, после всего, что ты в жизни снесла изобидеть?! Да проклят я буду в таком-то разе людьми и Богом и уж, коли ты предо мною винишься, так и я тебе свою вину выскажу: ить, Кузьмовна, родная ты моя, ведь не сказал же я тебе, что Матрёша-то уж по третьему месяцу беременная; а в таком-то состояньи, сама знаешь, бабы самые дурные бывают и на любой омман поддаются. Ну, вот скажи ж ты мне, почему я тебя, дурак набитый, о таких-то ее-от обстояниях не упредил, а? Да что ж со мною надоть делать-то, когда я за торговой выгодой погнался, а жану с робятенком упустил, ну, скажи ж мне, маманя дорогая, на милость, а?!»

И вот стояли они так, стояли обнявшись и плакали; а потом, когда у обоих на душе малость поотлегло и облегчилась, а слезы перевелись, Кузьмовна-от Ивану Исидоровичу говорит и сама ровно вся сотрясается: «А ить, Ванюша, не сказала-от я тебе самого рокового, распоследнего. Ить когда от меня Петруха твой побег да с проклятьями, я вот, великая грешница, взяла да на Матрёшу-то твою бабкину остатнюю ворожбу прибросила. Да вот что же вышло-от ей: большое страданье-то, мытарства каки-то лютые да с дурным человеком, да уж и чуть ли не до смертной муки; а в конце-то всего: счастье самое полное-располное, с мужем, дитем и в полном благополучии и достатке. Так что верь, свято верь, Ванюшка, что вернется Матрёшенька домой и как-то робятенка сохранит; и все-то, все в вашей жизни наладится; да, может, и я, старая, уже как-то вам да пригожусь…»

Ну, подумал, подумал Иван Исидорович, из глубины души вздохнул и промолвил: «Дай-то Бог». И на энтом они с Кузьмовной все разговоры покончили и как-то поуспокоились.

Стали они, однако, жить да поживать; и на диво всей деревне оказалось, что Кузьмовну-то Исидорович не только из дома не выгнал, но даже гораздо крепче и сердечней, чем ранее, к ней прилепился и даже уж как бы и вовсе в родню возвел: «маманей» да «бабуней дорогой» кличет, с собой в коляску сажает, в церкву с ей ездит, как допреж того с Матрёшенькой, — ну, ни на минуту от себя не отпущает; а сам-то такой спокойный да подобранный стал; не пьет, в трактире не орет, приказчиков не лупешит – словом, окреп мужик духовно и выправился и дажеть смотреть-от на мир стал иначе.

Но, однако, прознавши про все Петрухины каверзы, он Малашку-от поедом изъел. Тут как-то встает деревня по утрянке и видит: раскатывают Исидоровичевы молодцы Малашкин-от двор и избу по бревнышкам; и дочиста место под новое строенье вычищают. Тут все Луговские бабы, и особенно Калымиха с Колдобихой всполошились и криком кричат: «А иде хозяйка-то? Куды вы ея, подлецы, подевали? Да, можеть, ея и в живых-то уже нет али как?!»

А молодцы-то им спокойно так отвечают: «А отбыла Малашка на новое проживанье ночью-то; а землицу ейную да строенье хозяин уж откупил; и мы по полной его воле место от всякой житейской пакости зачищаем, потому, как сказано: ну, дурную траву – с поля вон! Понятна вам, бабоньки, така житейска картина али еще чего добавить требовается?»

Тут, конечно, бабенки охнули да и призаткнулися; и потишела деревня, ну, прям, почитай что до полного успокоения.

И от живут Исидорович с Кузьмовной месяц, живут два, живут три, а уж когда дело к осени пошло и почитай-что пятый месяц их проживания без Матрёшеньки настал; так тут и случилось нечто необнакновенное.

А тут, скажу я вам, вечера уж зачались темные, по-осеннему долгие; и сентябрь прикончился, и октябрь зачинаться почал…, как однажды, уж когда совсем обночилось, услыхали Иван Исидорович с Кузьмовной, как их собаки подняли какой-то странный шум: то лают громко, то как-то пронзительно повизгивают. Терпел, терпел Исидорович энту собачью кутерьму (а они уж вечерять зачали) да и говорит: «А пойдемте-ка, маманя, во двор, к воротам и глянем, на что они так заходятся-то».

Ну, сказано-сделано. Подошли к воротам, собак Исидорович палкой поразогнал, а как двери-то на воротах расхабарили, так и увидали Матрешеньку-то прямо на земле на коленях стоящую, бледную, худую-расхудую, оборванную до крайности и при этом в такой тягости, так скажи, она тотчас рожать зачнет.

И вот стоит она на коленях, ревмя ревет и просит-умоляет, да тако жалобно: «Ах, Иван Исидорович! Примите меня, гадкую, в дом ваш сызнова, ну, хоть не ради меня самой, так хоть ради деточки, а то я разродиться могу прямо перед воротами, потому как не знаю уж, как я сюда дошла и, наверное, Сам Бог меня до дому довел».

Вот сказала она энто и сознанья решилася; и тут уж Иван Исидорович молодцов кликнул и с их то помощью Матрёшу в горницу доставил, а Кузьмовна-то, глядя на нее, вся слезами изошла; и были эти слезоньки и горькие, и радостные одновременно.

 

Ну, стало быть, занесли молодцы Матрёшу в избу, положили на кровать в ее горнице; а Иван Исидорович с Кузьмовной присели около ея рядышком и думают: и что с ней делать дальше-то?

Думали-думали, да ничего и не удумали, а тут Матрёша-от в себя вошла и все их думанья разом порешила.

«Ох, — говорит, Иван Исидорович и бабуня милая, уж коли будет на то ваша милость, так покормите меня, подлую, за ради Господа Бога, а то у меня почитай что два дни и маковой росинки во рту-то не было!»

Тут они, конечно, разом всполохнулися, да к ей и пристают: «А у тя сил-от хватит до стола дойтить, али уж тебе в постелю притащить, что Бог послал?»

«Да должно хватить, — Матрёша им отвечает, — уж коли меня Бог пожалел да домой довел, так уж и до стола добреду как-нито».

Тут они ее, конечно, подняли и, с двух сторон поддерживая, кое-как в столовую спроводили, да за стол усадили и кормить зачали.

Ну, уж и ела она, ела, будто, как скажи, отродясь путевой пищи и не видавши. Да так, скажи-ко, странно ела-то: щей похлебает, хлебом прикусит, да как давай ревмя-реветь; сметанки али молочка зачерпнет, так на стол падет и опять-таки слезами давится, ажник плечики и все тело вздрагивают; а то еще сдобного надкусит, да задумается, да на стол его уронит и прожевать кусок не может: рыданиями захлебывается.

Ну, однако, кое-как поела и даже чаю отпить попросила. А уж как пришла маленько в себя, да поуспокоилась, тут уж Иван Исидорович и сам порешил: «А покличь-ка ты, бабуня дорогая, — толкует он Кузьмовне, — стряпух да молодцов, — да истопите-ка баньку покрепче, да пойди с ней и отмой ее, бедолагу, дочиста и одежку ея прихвати чистую да нарядную; и сама, слыш-ко, сама за ей тамо-ка  уследи, а то как бы от большой-то расстройки с ей кака-нито бабья пакость не случилась!»

И раз сказал хозяин слово крепкое, то и работникам сполнять требовается. Стопили, право слово, баню славную; Кузьмовна всяких снадобьев туда натащила и, глядишь, чрез како-то время ведет Матрёшеньку уж чистую да приглядную и сызнова перед Иваном Исидоровичем сажает, а сама допрашивает: «Ну, Ваньша, и каки-таки твои дальше будут насчет ея распоряженья-то?»

Тут ей Иван Исидорович и говорит, да твердо так, ровно все помыслы насчет Матрёшеньки у него давным-давно в глубине души вызрели, а вот теперь-то и доступ на люди получили.

«А ничего больше, Дарья Кузьмовна, разлюбезная моя, делать тебе не надоть; ступай-ка себе по своим надобностям; а мужа с жаной оставь одних; и смотри, чтобы к нам никто не добивался и разговоры наши не дослушивал. Сама видишь: мне – суд судить, а Матрёне – свои вины выговаривать; и тут нам с ей свидетелев не надобно».

Смотрит Кузьмовна: мужик и впрямь молодку доследовать решился; и поняла она тогда, что мешать такому делу никак невозможно. Встала тихохонько, вышла в сенки, дверь за собой закрыла; однако не до конца – махонькую щелочку, прокуда, приоставила и села у ее на табуреточку: «А, ну, — думает, — может мужик-от сгоряча бабу требушить примется, и вот я-то тут выскочу и на такое дело пригожусь».

Ну, образовалась у них, прям картина как в киятре: те за столом сидят, вздыхают и друг дружку дичатся; а Кузьмовна за дверью их сторожит и кажное слово ловить пытается.

Однако посидели-помолчали, да Иван Исидорович и говорит-от Матрёшеньке: «Ну, Мотря, давай без утайки да от чистой души сказывай мне все, что у тебя с Петрухой было, да не боись и приврать не вздумай; а я тебя слухая, рассужу, как нам далее жить-вековать, и то ли мне тебя простить надоть, то ли разойтися с тобой в разные стороны и быть мне тогда на веки вечные бобылем да чуж-чуженином»

И так, скажу я вам энто, он веско да основательно возвестил, что Матрёшенька, бедняжка, на него глазки подняла, опять-таки повсхлипывала маненько, а потом и говорит: «Ну, стал быть, мой грех, так мой и ответ полагается. Ничего я от Вас, Иван Исидорович, не потаю и все Вам расскажу ровно попу на исповеди. Вы, ить, знаете поди, что Петруха-от ваш меня из дому омманом свел, потому как наплел он мне, что Вы ему на мне жаниться не допустили и всячески его за меня исказнили. Я, я-то, дура полоротая, да исчо брюхатая, ему вверилась без ума, без смыслу, а того не сообразивши, что ведет он меня на погибель неминучую; и уж скажу Вам правду-правдинскую: многократно мне от его смертушка грозила, а что я живая осталася и ребятенка как-то сохранить смогла, так это Бог мне Свою великую милость оказал и за что это так, право слово, не знаю, не ведаю.

И вот как свел меня Петруха из дому да в город привез, так почитай что сразу обнаружилось, что денег у него на наше прожитье нет ни копеечки; и тут давай он меня ругать ругательски: «Ах мерзопакостная! Ишь ты, за молодым мужиком, курва, кинулась, а того не удумала: на что я тебя, падаль смердящая, содержать должон? Ить у батяни-то сундуки-от полным-полнехонькие, и нет бы тебе, преститутке окаянной, деньжищ либо вещей спроворить?! Нет, расскакалась от счастья, подлюка стоеросовая, а об жизни-то и не подумала!»

Так он меня корил да изводил, да чуть не ежечасно дурой попрекал, а уж как заметил, что у меня живот набухать зачал, так и бить принялся уже без всякого стеснения.

«Да неужто бивать тя выучился, подлец?!» — ахнул тут Иван Исидорович в полном изумлении от сыновних обстояниев.

«Да не просто бивать, это еще куда не шло б, — с великой горечью Матрёшенька ответствовала, — ить он, скажу я Вам, иногда ровно зверь на меня кидаться зачинал. Бывалоча призовет меня к себе, а я, дура, и подойду, ровно путная; а он, не к ночи будь помянут, притянет меня к себе и ну ногтями за шею драть, али груди до крови щипать примется, да при таких делах и приговаривает: «Ох, сука, и сладко же мне из тебя кровя пить! Да погоди: то ли ишшо будет!»

«От, врешь! – крикнул тут во всю мочь Иван Исидорович, — да может ли мужик в добром уме над бабою так измываться? Ить он же человек, а не волчара позорный, рази не так?»

«Уж я и не знаю теперича, человек ли он ваще, — с горькой усмешкой ему Матрёша молвила, — а коли не верите, так вот, глядите, каковые мне метки ваш сынок почитай что на всю остатнюю жизню припечатал!»

И с энтими-то словами распахнула она перед мужем кофтенку, и увидел Иван Исидорович на нежной ее шейке и белой лебединой грудке страшные кроваво-черные шрамы и укусы ужастенные, ровно ее, голубушку, вурдалак драл без жалости и всю ее кровушку без остатка из ее выпить примеривался.

Тут уж и Иван Исидорович не выдержал и диким криком закричал: «Кузьмовна, да где ты, старая, обретаешься? Немедля мне полуштоф тащи, а то я от ее рассказов счас ума напрочь решуся!»

Ну, Кузьмовна, знамо дело, в трахтир метнулася, полуштоф прихватила и тащит хозяину, да хотела его, как когда-то Петрухе открыть и Ивану Исидоровичу со стаканчиком поднести, а тот, опять же, как сынок его некогда, кричит: «Не надо!»; а водку-то из рук бабкиных выхватил и почитай всю в себя сразу опрокинул.

Посидел, малость отдышался, Кузьмовне на дверь указал, а сам Матрёшеньку и спрашивает: «Ну, а дальше-то что у вас было?»

«А дальше-то, — Матрёшенька Ивану Исидоровичу отвечает, — было то уж до ужасти нестерпимое, что сынок-от Ваш поиздержался, что называется, до краев, а работать, как путевый мужик не желат, не обучен ни к какому ремеслу сталоть; и вот тут-то он меня, да брюхатую, да болезную, да в крепкой горести по участи своей неподобной в трахтир один местный подавальщицей работать пристроил. И уж, скажу я Вам, Иван Исидорович, что хуже горькой редьки была мне та работушка-то. Молодцы смеются, стряпухи обзываются, да неумехой и растеряхой корят; а самое-то расподлейшее, что хозяин-от заведения-то приставать ко мне стал, да по-черному: в углу зажимает, шшупает, на мешки в кладовой опрокинуть намеруется, а уж когда я ему призналася, что в тягости, так он, ну, прям по-бесовски иржет и говорит: «А это мне, молодка, вовсе без надобности. Я  брюхатыми бабами сроду не брезговал; и по моим понятьям они для меня не в пример слаще пустопорожних!»

Ну, я раз от него отбилася, другой, а тут он мне и говорит: «Да не кобенись, бабонька, я дела твои с Петрухой очинно хорошо знаю и коли ты не дура петая, так бросай-ка его, сволочугу, напрочь и ко мне под бочок пристраивайся. Не обижу: работу бросишь, буду кормить, поить, одевать, а ребятенка твово потом в хорошие руки бездетной купеческой паре сплавлю, ну, лады? Да думай, думай, дура полоротая, не более трех ден, а уж коли не согласишься на такие мои позыванья, так ступай со своим полюбовником куды глаза глядят; а то, доведешь меня до краев и вас, обоих-то, становому сдам; и пойдешь ты, за беспаспортность по Владимирской и робятенка свово на каторжной пересылке родишь. А гулять-то тебе все равно придется – не со мной, так со становым али с тюремной обслугой и конвойными – да за грош или уж по-простому: за теплое место на тюремных нарах али за стаканчик красненького, да самого дешевенького. Поняла, краля ты моя неописанная, что тебя дюже в жизни ждет, ась? Ну, стал быть, уж коли единожды ссучилась да от честного мужа сбежала, так уж дальше много чего тебе снести требовается, чтобы сызнова жизню начать да в ней как-нито обратно примениться».

И вот сказал он энто и как припечатал и повелел мне через три дни с решением к нему идтить. Ну, пришла я туда, где мы с Петрухой угол снимали и все-то, все ему обсказала, а он мне, подлец проклятущий, и толкует: «Да ты, — говорит, — вовсе баба никчемная и беспонятливая. И уж коли ты, при себе такое особливое бабье место имеешь, что оно мужиков как магнитом к себе тянет, так чего ж, тебе, суке, и лутше-то? Ну, обратала ты в свое время папаню, а теперь тебе новый мужик замест его крахмалится, да не бедный и деловой, право слово. Так и соглашайся на все его предложенья-от, да даже без сумления; а я-то при тебе, да при таком мужичьем на тебя аппеките голодным не останусь: будешь меня деньжонкой да одежонкой снабжать; и пойдет у нас жизня самая подходящая. Я на бабий счет поживу-погуляю; а ты, дура отятая, за счет своего теплого места какой-нито капитал обретешь и глядишь, сызнова при таком-от мужике царевать зачнешь. Да не смей отказываться, а то гляди у меня!» — и кулаки мне под нос тычет и, гляжу, уже вдарить собирается.

Тут я взглянула на него и поняла: пускает он меня в расход как бабу самую расподлейшую и нимало того не стесняется; и коли я на все энто не соглашуся, так он сам меня хоть тычками, хоть пинками к хозяину-от трахтира сволочит и жить с им хучь под страхом смерти да заставит. А раз так, то есть у меня в жизни две дороженьки: либо стать совсем стыдной женщиной и уж как самая распоследняя баба жить за счет тела своего женского; либо бросить немедля сынка Вашего, потому как подлее и гаже его никогошеньки во всем свете нет и бежать от его, сталоть, к своейной родове или уж к Вам, мужу моему разъединственному, ежели Вы меня простить сможете и обратно в дом примете.

И вот думала я, думала, да по утрянке, когда чуть-чуток светать зачало, я быстрехонько свои пожитки в узелок поклала и на волю из дому выбралася и из города-от вон наладилась. Да вроде все удачно сошло и никто-таки меня не встренул; и я уж на дорогу выбралася, коя к Луговому али к Забродихе должна привести, как вдруг слышу за спиной-от голос знакомый и страшный, скажу я Вам, до ужасти: «Ах ты, стерва полосатая, надуть меня удумала? Ну, погодь, счас я тебя извалтаю до крайности и узнаешь тогда Петруху, сына отецкого, которого ты вместе с собою до ничтожества низвела!»

Ну, обернулася я, а сынок-от Ваш, Иван Исидорович, за моей спиной стоит да прям в затылок мне дышит.

 

         «Ну, догнал и догнал, а дальше-то? – Иван Исидорович Матрёшеньку вопрошает.

«А дальше, – она ответствует, – он меня с дороги столкнул и прямо в лесную чащобу гнать зачал, да погнал-то как рабу какую подневольную али преступницу каку: «Иди, — говорит, — впереди меня, стерва, и не вздумай в сторону свернуть. И опять же тебя упреждаю: коли орать зачнешь, али стрекача задать вознамеришься, так я тебя тут же и порешу (и достал откуда-то нож и мне кажет) и прям тут, где убью, стало быть, и прикопаю. Поняла, падаль ты смердящая? Так что, ежели тебе твой ублюдок дорог исчо, молчи, терпи и делай, что тебе сказывают».

Ну, я, услышавши такое, уж перечить ему не посмела; опять же глянула на него и поняла, что он крепко не в себе: с лица спал, почернел, глаза одичалые, ажник какой-то мутной пленкой подернулись, рот кривится; и сам-от весь как-то подергивается и пристанывает, ровно его лихоманка трясет лютая.

Ну, гнал он меня, гнал, где тычками, где черным словом да руганью, покамест мы на полянку лесную не вышли и на ей-то лесную избушечку не углядели. И-от ладная, скажу я Вам, Иван Исидорович, та избушечка была; то ли лесниками, то ли уж охотниками поставленная. Небольшая, чистенькая, а все-то, все в ей для простой лесной немудрящей жизни имелося: одежонка грубая, да крепкая, обувка какая-нито, посуденка, печка добрая и дажеть крупа, мука и сухари, чтоб на первый голодный случай-от душу отвести. А рядом-то с ей справный колодезь вырыт, и вода в ем чистая-пречистая и вкусная до необыкновенности.

Тут Петруха-от Ваш, увидамши такое чудо-чудное, смилостивился надо мной, поскольку я уж и ног под собой от усталости не чуяла, и дите крепко в животе толкалось и прям к сердцу подступало, да и говорит мне: «А давай-ко, Матрёха, зайдем и передохнем чуток, а то как-то хворость бъет и чегой-то худо мне стало».

Ну, я, знамо дело, на все согласная, зашли мы-от в избушечку-то, а он знай командует: «Давай чай приставь и пожрать мне чего изготовь тепленького, а то чегой-то расхворался я не на шутку»

Деваться, однако, некуда: все я сполнила, напоила его и покормила; и сама кашки поела и чайку попила, и вот, как счас помню, на лавку отдохнуть прилегла, да видать заснула крепко-накрепко; и вдруг уж поди глубокой ночью от дикого крика его пробудилася ровно ошпаренная.

Открыла глаза и вижу: лежит он на печи бледный-разбледный и страшно так стонет, и мечется, как скажи, его кто ухватом из стороны в сторону проворачивает и при энтом бредит и в бреду-то несет нечто несообразное: «Отстань от меня, подлец, отвяжись, да хватит те меня мытарить-то, да прочь пошел, окаянный, чо лыбишься-то, сволочуга?»

Я энто услышала, испужалась до страсти и давай его тормошить: «Ай, Петр Иванович, — говорю, — да очнись ты, за ради Христа, успокой мою душеньку, ведь я-от, глядя на тебя, счас жизни решуся».

Тут он, гляжу, в себя пришел, малость опамятовался, да на мои-то слова как захохочет жутким смехом таким, что у меня от страха ажник сердце зашлося.

«Эх, — говорит, — Матрёха, зазноба моя полудурошная, от до чего же ты баба глупая и вовсе беспонятливая. Ить разве ты не чуешь, что это я, а не ты, жизни решаюсь, и уж последний час мой приходит энту жизню зреть-коротать? Да ить предчувствовал я, что не надо было мне с тобой-от вязаться вовсе и большой бедой энта моя насчет тебя мысля обернуться могет; и Кузьмовна-от, старая ведьма, мне об энтом говаривала, но решил я все сделать по-своему и крепко вам с папашенькой насолить; и вот теперь-то за энту мою хочь безмерную жизнью плачу, поняла?»

Тут я в слезы кинулась, раскумекав уж, что он не шутит вовсе, а всурьез говорит, а он-то приподнялся на печи, глаза свои одичалые в меня вперил да и говорит:

«Да не плачь, Матрёха, глупая и непутевая. Знай, кабы не болесть энта проклятущая, так я бы тебя с отродьем твоим в живых не оставил. Крепко порешил я тебя с детенком твоим нероженным извести, а самому в Расею податься. И то сказать, и зачем тебе, суке, жить-то: свернула ты всю мою жизню в дурной клубок, всю кровь из меня выпила, а и бросить я тебя не могу и жить с тобой не хочу. Как, скажи, меня дурная сила тобой, подлой, обуяла и никак, никак отпустить не желает. Да уж, кстати, и покаюсь тебе, дурехе: свел-то я-от тебя от папашеньки омманом; жаниться на тебе, проклятущей, и вовсе не хотел, а любил я Малаху; и вот тут-то ты у нас с отцом на пути встала и всю мою житейску наладку расстроила. Вот поняла теперя, дурында ты стоеросовая, как я вас с папашенькой прикупил, ась? Видал-миндал, право слово!»

Тут я опять-таки реветь кинулась прям уж от лютой обиды нестерпимой и говорю ему: «Ну, уж коли вы, Петр Иванович, смерть зачуяли, так покайтесь теперь перед Богом-то…» , — и на иконы в красном углу избы повешенные ему указую.

А он-то опять смеяться вздумал, да сил на энто лихое дело у него не хватило, однако и говорит:

«Да брось, Матреха, насчет Бога-то мне в уши напевать. По-моему, так Его и вовсе нет, а есть вольная воля, да безмерная хочь человеческая и, могет быть, некто особливый, кто ее направляет да строит. И уж энтот некто никак не Бог, а тот, не к ночи будь упомянут, кто из угла счас на меня смотрит да рожи мерзкие корчит. Ох, и донял же он меня, проклятик эдакий!»

Тут он снова как закричит, да таково страшно: «Хватит, слезь, не души, тяжко мне!»

Я вся трясусь, однако и водички ему подала и полотенце мокрое ко лбу приладила и, гляжу, затих он; и я, видать, снова задремала. А утром проснулась, рванулась к нему, а он уж и холодеть зачал».

«Так и помер? – Иван Исидорович воскричал.

«Так и помер! – Матрёшенька ответствовала и горько-прегорько заплакала.

«Ну, помер и помер! А ты, чего с дуру рюмишься? Али уж шибко жалко полюбовника-то?» – вдруг Иван Исидорович на Матрёшу прикрикнул да с гневом и уж с нескрываемой злостью.

«Да, Иван Исидорович, родной Вы мой, — Матрёшенька ему через слезы да всхлипывания ответствует, — и не потому я плачу, что по Петрухе вашему шибко убиваюся, хотя Вам бы, как отцу, и пожалеть его надо бы: ить сын-от он Ваш кровный, хоть и пакостный-распакостный. А потому я опять же ревмя реву, что споминаю, как я посля его смерти чуть самое смерть не приняла и чудом только жива осталася».

«Да что ж с тобою такое опять приключилося, — Иван Исидорович опять же истошным криком кричит. – Ты говори, не томи, а то у меня от твоих рассказов-от ужо сердце заходится; и как бы самому концы не отдать!»

«Вот у Вас от рассказов сердце заходится и, чую, поплохело Вам девствительно, — Матрёнушка говорит, — а каково ж мне было да в горести, да брюхатой по седьмому уж месяцу, да с мертвяком почитай что в лютой глуши без копья денег и без помочи очутиться? Тут уж я скумекала: дошла ты, девонька, до точки; куда не кинь, везде клин; попреки, мытарства да вечный позор; и решилася я тогда свою жизню покончить.  Взяла хозяйский ремень, табуретку крепкую и вышла из избушки на волю, чтоб, стал быть, с им под одною кровлею не дышать и даже мертвой рядом не остаться и стала дерево приискивать, чтоб удавиться и тем самым жизню свою напрочь порешить. И ведь нашла, нашла я осину высокую с крепким суком, ладную и вдруг спомнила, что на таком-то дереве, сказывают, Иуда-от предатель Господень удавился, да и думаю: и чего-от лучше-то? Подлая я баба оказалася и подлой смертью уйду; и никто об энтом и знать-понимать ничего не будет.

А день-то, смотрю, красивый да радостный: небо синее, высокое, осеннее, золотые дали обозначились. Солнышко пригревает и везде паутинки проблескивают и дышится таково легко да полной грудью. И внутри-то меня, слыш-ко, как будто кто голос подает: «Красивой и помирать на красоте надобно. Не тушуйся, молодка, ничего-от тебе в энтой жизни не ждет путного; тычки да плевки, покоры да укоры; умела погулять, умей, стал быть, и ответ держать! Ну, чё стала в сумлении, дура отятая? Надевай ремень на шею, на сук прилаживай, чай дурное дело не хитрое! Ну, пошла, пошла, чего раздумалась-то?!»

Я все энти слова так, скажу я Вам, Иван Исидорович, ясно слышала, как будто вот некто рядом был и в уши мне напевал. И дажеть голос упомнила: скрипучий, жесткий и властный до ужасти. Такому не воспротивисся и поперек слова не скажешь: такая в ем сила страшенная и побудительная, что уж нетути на человеческом языке и понятиев, чтоб ея описать и вытолковать.

И вот, я его, энтого голоса, и послухалась и все изделала, как он мне толковал и уж на табуретку взлезла и осталося только ремень-от на шее покрепче затянуть; как вдруг дитятко в животе, как будто что зачувствовав, нестерпимо толкаться стало и ажник чуть ли не кулачками махонькими в чрево лупить. А сама в себе я ни с того, ни с чего другой голос услышала; и он как бы первому-то грозит и меня наставляет: «Отстань, подлец, от бабы несчастной, прочь пойди, мерзопакостный; и не встревай, погань ты всесветная, промежду ея и Богом. А ты, молодка, вражью силу не слухай, потому как в себе живую жизнь несешь и за ее, стал быть, перед Богом ответственна.  Перекрати энто дело подлое и Бога благодари, что меня тебя спасать понудил, а сама, дуреха эдакая, к мужу правься. Глядишь, родишь ему дитятко и простит твою вину неотмоленную; и заново жить зачнешь!»

И вот, скажу я Вам, Иван Исидорович, можете так думать, что я-от ума решилася или как, да только я энтот второй-от голос послухала, в свою душу приняла; и мир-от пред глазами моими как бы меняться зачал. Смотрю: небо потемнело, дождь накрапывать стал, будто самая природа по Петрухе вашему слезу пустила; а я-то все свои причиндалы, с помощью которых жизни хотела решиться, с собой пособрала да сызнова в избушку вернулася. Смотрю: покойник лежит и уж темнеть зачал. Я его одежей прикрыла и стала думать: чего ж мне дальше и делать-то?

Тут вдруг первая мысля такая подошла: собирайся-ко, молодка, да беги отсель со всех ног; а его, Петрушку, пусть хоронят те, кто энтому дому хозяева.

Так я было и поступить спервоначалу хотела и уж какие-нито пожитки собрала да к двери двинулася, а тут вторая мысля мне в ум зашла и совсем другое провещала: да ты, дура полоротая, понимаешь хоть, что делаешь-то? Ты-от с им гуляла, тебя добрые люди с Петрухой вместях многажды видемши, и что ж они подумают, когда его тело тут найдут? Да перво-наперво тебя убивцей нарекут, средствие учинят и не отмажесся; судить будут; а потом погонят на каторгу с самым-от разлютейшим отродьем; а ребятенка родишь где на пересылке девствительно; и отдадут его в сиротский приют, не иначе. И кака-така его судьбина ждет по такому случаю, не удумала?!»

И как я энто уразумела, так и поняла бесповоротно, что похоронить я Вашего сына обязанная; и сделать энто должна беспременно аккуратно и по-людски, иначе будет мне, дуре вековечной, беда неминуемая, да исчо много страшней уж бывших-то.

SONY DSC

Ну, вышла я из избушки-от, место, стал быть, приметила, где-то в полверсты от ея и пошла ему могилу рыть всем тем подручным, что в избушке хранилось. А вот уж как я ее вырыла, да мертвяка туды отволокла, дажеть обмыть попыталася, да одеждой прикрыла и как землей могилку засыпала; так я Вам, Иван Исидорович, и рассказать не могу и по-честному почти и не помню, каким-таким манером я все энто изделала. И откуда у меня на то силы взялися, тожеть не знаю, не ведаю. Одно только я тогда понимала: что все я делаю правильно и таким-то макаром я себя и дитятко спасаю. Однако, скажу я Вам, Иван Исидорович, что место, где я его прихоронила, я крепко заприметила и коли будет на то воля Ваша, так надоть туда вертануться и его похоронить-от по-человечески, по-христиански».

«Это зачем исчо? – опять-таки Иван Исидорович диким криком воскричал и Матрёшеньку, чего с ним никогда и не бывало, вдруг грязным словом обругал. – Да  понимаешь ли ты, дурищща беспонятливая, что тебя, что так, что эдак, убивцей сочтут, и опять-таки средствие откроют и пойдешь ты, сердяга, по Владимирской. Нет у меня насчет моего сына бывшего никаких других решениев, окромя одного-разъединного: пусть лежит там, где ему Бог привел жизню свою-от дурную скончать; а ты, дурында, язви тя в душу, всем людишкам при вопросах насчет его говаривай: «Где он, стал-быть, не знаю, не ведаю. Как заметил, что у меня живот-от на нос полез; так и бросил меня, сволочуга, да в Расею побег. Хотите – ишшите его, коли есть нужда, а мое дело бабье; и я в энти подлые дела не мешаюся. И в энтом, девствительно, твое и наше спасение, раскумекала, ась? А коли не сдюжишь и рюмиться об ем зачнешь, так смотри, вот те – Бог, а вот – порог, выгоню! Слово мое твердо, а ты смотри, держи энту тайность при себе всю остатнюю жизнь, вплоть до смертушки; и я также делать стану. А на молитве его грешную душу поминать станем, а, Бог даст, девствительно, съездим в Расею и в хорошем монастыре за него поминание закажем, ну, согласна, что ль?»

«Да, согласна я, согласна, что уж, Господи», — проговорила Матрёшенька, повздыхала, а уж слезу по Петрухе обронить и забоялася.

Ну, посидели Иван Исидорович с Матрёшей, помолчали; и каждый как бы внутри себя, потаенно Петруху помянул, а затем Иван Исидорович опять-таки как крикнет на весь дом: «Кузьмовна, маманя, да ты где обретаешься? Тащися сюды, самовар поставь, еды какой-нито добудь и самое к столу вертайся. Будем ужо вместях ея рассказы дослушивать и, глядишь, ты нам чего по семейству присоветуешь! Да быстро давай собирай все, а то, говорю, у меня от ейных рассказов уж в голове кружение и чтой-то к сердцу поступать зачинает. Ну, вот, стал быть, ты нас и полечишь, поняла?»

Ну, сказано-сделано. Приставила Кузьмовна самоварчик, понатащила из трактиру-от всякой-превсякой снеди, стол принакрыла, уселася промежу хозяина с Матрёшенькой и дальше над имя надзирать изготовилася. А тут-то Исидорович налил бабам чайку, а себе водочки, выпил, закусил, чем Бог послал да Матрёше и скомандовал: «Да давай уж дальше тяни свою историю-то. Чую, крепко чую, что на Петрухиных похоронах-от твои дела не покончились. Так ить?»

«Точнехонько так, — Матрёшенька говорит. – Ну, посля того, как я его схоронила, стал быть, я в дом воротилася и сколь сил хватило его прибирать зачала. Прибрала, каши себе сварганила, поела и прилегла отдохнуть да в себя малость прийтить. И вот, скажу я Вам, разморило меня как-то, такой розмарин (как маменька бывалоча говаривала) на меня нашел, что я как бы все напрочь забыла и почти что в бесчувствие впала. Но однако уж где-то к вечеру пробудилася, и как бы кто-то невидимый меня-от в плечо толконул и опять-таки я в себе голос заслышала: «Вставай, молодка, вставай немедля, и беги отсюдова, что есть мочи. Слышь-ко, дуреха, хозяева сюда идут да большой оравою; и как бы тебе энта встреча не стала страшнее, чем твои-от предбывшие спытанья-то!»

Ну, я как энто услыхала, так вдруг, опять-таки в самой глубине себя точнехонько скумекала, что все дела мои житейские туто-ка разом покончены и отсюдова строчно бечь надобно без всякого сумления. И подхватилася я разом, дажеть поесть-от с собою ничего не захватила и как убегала и дверь в избушке притворяла, голоса мужские вдруг почитай что рядом услыхала и тут уж задала стрекача, насколь силушки достало.

И ить скажу я Вам, Иван Исидорович и Дарья Кузьмовна, всю-то ноченьку я почитай что без остановки по лесу-от шастала и до смерти боялась заплутать и всю-то, всю дороженьку Богу молилася, чтобы Он меня на прямой-от трахт вывел, коий на Луговое да Забродиху ведет; и ведь услыхал Он, сталоть, меня, побродягу эдакую; и как только светать зачало, я энту дорогу развидела и к ней уж из последней-распоследней силушки рванулася и вышла к ей и вроде бы присела на пенек отдохнуть, а уж что дальше было, не помню ничего: сознание у меня напрочь отшибло, в голове-от помутилося и, видать, меня в омморок качнуло.

Однако ить чрез как-то время очувствовалась я и вижу: лежу я на хорошей кошеве, бараньим тулупом покрытая, невдалеке две лошадки распряженные да стреноженные пасутся и травку щиплют; а почитай что рядом с кошевою костерок небольшой горит, а на ем котелок кипит на рагульке и чтой-то в том котелке побулькивает и так вкусно пахнет, что мне обратно томно стало; и голова-от опять кружиться зачала. Приподнялася я на кошеве и опять-таки вижу: невдалеке от телеги два робятенка бегают и звонко так между собой кричат да не по-нашему, а рядом с имя какой-то молодой мужтина из себя статный, но смугловатый и чернявый, сучья для костерка топором рубит  да за детками приглядывает. А рядом-то, почитай, что у моего изголовья кака-то молодая да шибко красивая женщина сидит, опять-таки смугловатая и волосом чернявая; вся-то, вся серебряными монистами, серьгами, зарукавьями и перстнями богато убранная и одетая хорошо, красиво да не по-нашенски: в рубаху каку-то длинную, штаны, хорошим шитьем вышитые, безрукавку на рыжем лисьем меху и на голове платок-от большой да красивушший до необнакновенности.

Вот я энто все разглядела и, скажу я вам, опять до страсти перепужалася: думаю, можеть, вороги какие-нито и меня с собою в плен заберут али исчо того хуже: смерти обречь намеруются? Однако к женщине пригляделася и вижу: лицо у ей доброе-предоброе и в глазах при взглядах на меня такое видится, что она как бы, жалеючи меня, счас плакать зачнет. И  тут она начнет меня вдруг по животу наглаживать да таково ласково, что дитя как бы все подалось и, чую, играть зачало. И говорит она мне тут не по-нашенски: «Бола, бола бар…», а потом подняла мне голову и из чайничка медного что-то попить дала и лепешечку в медок окунула и знаками заесть повелела.

Тут, чую, случшело мне и села я на кошеве уж сама и, гляжу, мужтина-от ко мне подошел и говорит уж по-русски да только не оченно твердо: «Ай, молодка, молодка! Куды ты идешь да исчо в большой тягости? Так и помереть оченно легко, и кабы ни мы, так ты бы, можеть, к Аллаху ушла. А мы с жаной-от обое-татары и обои с Поволжья в Сибирь правимся и наши родственники сюды перебралися и оченно энти места выхваливают. Ну, мы с жаной моей, Асией-от, подумали и решили тожеть в Сибирю правиться и уж почитай-что на месте были, как жана-то моя тебя увидала, плакать зачала, остановиться меня упросила и тебя-от лечить взялася. Ну я ее и послухал, потому как в своей семейной жизни примету имею: если моя Асия меня об чем-то невступно просит, так то беспременно сполнить требовается, а иначе бед не оберешься. Вот такая-то моя Асия провещательная и умная и за это, и за другое многое я ее шибко люблю и в делах слушаюсь. А меня-то Закир прозывают, поняла? А теперь про себя скажи: как ты, такая молодая, да ладная, да исчо брюхатая в таком-то лютом месте оказалася? Только всю-то, всю правду говори, а я все Асие пересказывать стану, потому как она по-вашему не разумеет; а коли солжешь, так Асия мигом поймет и на твой счет решение примет».

Ну, думаю, ить каких же мне Господь Бог людей послал необнакновенных: и солгать нельзя, и все рассказать никак невозможно, потому как и их, и себя запутаешь, а им-то к чему все мои тайности знать-понимать? Однако скрепила себя и рассказала, что имею хорошего мужа и от него дитятко ношу; и вот случилося так, что я дурным людям доверилась и с ним страсть как сильно расстроилася, да на чужу сторону уехала; а теперь все подлости ворогов-от своих прознавши, обратно к мужу правлюсь да не знаю уж, примет ли он-от меня обратно-то? Я рассказываю, а Закир жане все по своему пересказывает, а она внимательно его слухает да на меня поглядывает, а потом он ей и говорит нечто, смотрю, особливое и мне затем растолковывает: «А я, молодка, попросил Асию, чтоб она твои слова проверила и твою, сталоть, судьбу определила. Счас она все увидит: солгала ты нам, али чистую правду сказала, и уж заодно тебе твою судьбу приоткроет. Такой уж ей дар от ее бабки даден; и завсегда она мне и людям правду говорит».

Ну, смотрю, достала откуда-то Асия платочек маленький и в ем нечто завернуто особливое. Развернула ея на кошеве-то, а там сколько-то штук камешков маленьких; и взяла мою руку, на камешки наложила, а потом своею принакрыла и зачала энти камешки раскладывать и нечто приговаривать и мужу, гляжу, обсказывать. А он смотрит на меня, ей головою согласно кивает, а мне, напротив, укоризненно покачивает и вздыхает, как бы в некое осуждение, а затем, когда она энто все действо покончила и камешки обратно в платочек собрала и попрятала, сказал: «Ах, Аллах велик! Слушай, молодка, что Асия про тебя вызнала и решай, как тебе дальше на свете жить!»

 

         «Ну, так что ж тебе такое особливое татарка выгадала-то?» — Иван Исидорович Матрёшеньку вопрошает.

«А ить рассказала мне Асия-от то, что я и так про себя знала да только вот ко всему в заключение и прибавила: «Строчно, строчно тебе, молодушка, надоть к мужу бечь: он тя любит, ждет, шибко об тебе переживает и все твои-от каверзы дажеть простить готов, ежели ты, конешно, во всех своих винах перед им как следоват покаешься да прощения испросишь. А коли так, надоть тебя маленько в человеческий вид-от произвести: ну, умыть, причесать, переодеть и дак, ежели возможно, по-бабьи приукрасить».

С энтими-то словами, каковые мне Закир растолковал для понятия, зачала меня Асия в надлежащий  бабе облик приводить: вскипятила водицы и всю-то, всю меня, аки дите малое, с головы до ног вытерла и дажеть ноги мне помыла, потому как я из-за брюха низко наклоняться забоялася. Потом косу мне расчесала, каким-то душистым маслом смазала и по-бабьи уложила, а уж опосля на личность каку-то помаду навела и чрез некоторое время ея теплой водой посмыла. И уж потом-от дала мне свою рубаху чистую, какое ни на есть исподнее, головной платок свежий и поверх всего ватную кацавейку приладила и об шерстяных чулках на ноги и чоботах также не забыла.

Ну, словом, нарядила овцу яко молодицу, и сама откель вдруг зеркальце достала и мне кажет: смотри, ладно мол?

Я взглянула на себя и вижу: будто совсем я прежняя, да только вот худая-расхудая, ну, думаю: «А, были бы кости целехоньки, а мясо нарастет».

И тут-то меня Закир и спрашивает: «Ну, молодка, и, куда тебя к мужу везти-то сказывай!»

И вот тут-то сплоховала я опять, Иван Исидорович, и вместо того, чтоб прямо к Вам ехать и, как водится честной бабе, свою судьбу прямо, лицом к лицу встренуть, я вдруг спужалася разделки-то и мужнего суда неизбежимого и зачала за свою родову прятаться.

«А отвезите, — говорю я им, — меня в Забродиху к матушке с батюшкой, я у них како-то время поживу и можеть оне мне с мужем примириться подмогут».

Ну, Закир-от энто выслушал, Асие, гляжу, обсказал и стала она вдруг смурная и гневная и дажеть брови принахмурила. Тут что-то она зачала ему говорить, да горячо эдак, а он мне доносит: «Не годится, — говорит, тебе, молодка,  по родне скитаться, дурной прием тебя ждет и обида великая, незабываемая; а шла б ты, дуреха, прямо к мужу и все свои обстоянья ему высказала. Он тя примет и рассудит как должно, поняла?»

И вот надо бы мне, дуре стоеросовой, энтот совет-от прямо к сердцу принять и изделать точнехонько так, как оне говорили, так нет: уперлась я, как коза блукущая, и затребовала: везите меня к батюшке с матушкой, а коли нет, так и сама с Божьей помощью до их доберуся!»

Ну, делать нечего, посадили меня они-от к кошеву, хлестнул Закир вожжами по лошадкам-от, и поехали мы в Забродиху и всю-то, всю дороженьку Асия на меня жалостно смотрела и дажеть один раз всплакнула из сочувствия. Однако привезли меня к родителевой избе-от, высадили, и Закир-то говорит: «Ну, молодка, не вспоминай нас лихом, а при случае об нас своему мужу расскажи, ибо думаю, что не раз мы с им по жизни встренемся». Сказал так-то и отъехали оне; а я-то давай в ворота стучать-колотить да родову кликать. И вот чую: подошел к им отец и спрашиваее: «Кого Бог несет-то, отвечай-ко!»

Я тут, конечно, сказалася и Христом Богом молю мне како-то время у их пережить, пока я с мужем путем не примирюся, как вдруг, да прям из-за ворот-от запертых люту брань услыхала: «Ах ты, падаль смердящая, преститутка подзаборная! От честного мужа сбежамши, выблядка в подоле принести готовисся, да кто ты такая, сука полоротая, чтоб собой честную семью марать? Али ты не знашь, погань ты непутевая, што у тя сеструха невестится? Да кто ж ее взамуж-то возьмет, коли такая курва проклятущая будет с ей под единой крышей дневать-ночевать? Пошла прочь, не то выйду и дрыном-от из тебя твое отродье повыбью и издохнешь прям на улке-от!»

Ну, услышавши этакое, задрожала я, как скажи лист осиновый, на коленки стала и молю: «Да допустите меня хоть в хлеву одну ноченьку со скотинкой переночевать, а поутру я уж и уйду и никто об энтом и знать не будет…»

А он-то, папаня-то, обратно свое гнет: «Пойди прочь, сука, сказано тебе явственно; али ты уж совсем, приблуда, без понятиев? Нет тебе места здесь и николи не будет, поняла, сука ты, трижды проклятая!»

«Так и не допустил до до дома-то? – Иван Исидорович ахнул, а Кузьмовна побледнела и головой покачала; и обое они разом на полуштоф водки глянули.

«Не допустил-от, — Матрёшенька ответствовала, — и тут-то я, девствительно, баба глупая и несмысленная, наказы Асии спомнила и горько пожалела, что ее не послухалась, а на себя новую беду накликала. Однако делать нечего: поднялась я кое-как с земли-то, а затем побрела за деревню. Иду и слезами умываюся, а тут дождь припустил, да немаленький; глядь, везде раззявилось, мерзко так, холодно; и так на душе тяжело да муторно стало, что опять мне на ум мысля об самоубивстве-то приходить зачала. Ну, иду я, ревмя реву и вдруг слышу за спиной каки-то шаги да больно прыткие и торопливые. Оглянулася, а энто матушка меня догоняет; и ишшо я подумать успела: «Ну, пожалели все-таки, не собака ить, а родное дитя…», как она подошла ко мне вплотную, слюны в рот набрала да прямо что есть силы в лицо мне харкнула, а затем достала из-за пазухи полковриги хлеба черствого и прямо в грязь у моих ног бросила с напутствиями: «Да чтоб ты сдохла, собака, и пущай тебя забеглые псы по кускам раздерут!»

И с таким-от родительским напутствием она развернулася и домой побежала, а я ковригу хлеба подняла, подолом вытерла, закусила и дальше побрела».

Тут уж Иван Исидорович с Кузьмовной, не сговариваясь, налили себе по чарочке, хлебнули, не закусывая, друг на друга взглянули, друг дружке покивали головами и у обоих ажник скулы заходили от великого гнева.

«Да как же ты, бедолоага, до дому-то добрела?» – уж Иван Исидорович прям со слезами в голосе спрашивает.

«А вот так и добрела, — Матрёшенька говорит, — днем от людей таилася, а ночью шла леском да перелесками и, скажу я вам, почитай что два дни я шаландалась и до се не знаю-не ведаю, как я посередь дороги не упала да Богу душу не отдала. Не иначе меня Ангел-хранитель вел да к вам и доставил; и я так думаю, что, ежели все мои скитанья рассмотреть, так энто тожеть чудо необнакновенное. Ну, уж а дальше-то вы все знаете: как дошла, как вы меня встренули и пропасть мне ни за что, ни про что не дали, из дому не выгнали, приважили и сызнова в человеческий облик произвели. Уж и не знаю я, как мне за энто благодарить-то вас, Иван Исидорович и Дарья Кузьмовна; одно только скажу: ежели не будет мне от вас прощения, так хоть за ради деточки, додержите меня до родов, а дальше уж на все воля Ваша. На все я согласная и уж теперя любой суд и любую судьбу свою приму, как тому и быть полагается».

С энтими-то словами Матрёшенька опять сделала попытку пред Иваном Исидоровичем на коленки стать, однако он ее до того не допустил, поднял, прообнял и уж до того в нем сердце разгорелося от великой к ей любви и нестерпимой жалости за все ею перенесенное и испытанное, что хотел он тут же ее к груди прижать, обцеловать как жану свою Богодарованную, и все-то, все ей как есть простить, но однако почувствовал, что Кузьмовна его легонько по плечу ударила, взглянула на него сердито и вдумчиво да вдруг и говорит: «Ай, Ванюшка, пожалей жану-то свою, помоги мне свести ея в горенку и пусть она отдохнет и в себя придет. А по утряночке-то и будем наше дело раскумекивать и решать, что дальше делать-то. Ну, лады?»

И так она энто сурьезно и обстоятельно молвила, что Иван Исидорович ее послухался. Уложили Матрёшеньку, покрестили, доброго сна ей пожелали, а сами вернулися в горницу, сели за стол друг против друга, остатки водочки допили, и тут Кузьмовна Ивану Исидоровичу говорит как печатает.

 

Ну, сидят Иван Исидорович с Кузьмовной за столом друг супротив друга, молчат, да друг на дружку супятся, а затем он бабку с некоторым раздражением в голосе вопрошает: «А почто же Вы, маманя дорогая, меня от жаны моей возлюбленной оторвать вознамерились, когда я ей полное свое прощение и супружескую ласку оказать восхотел? Ась? Я так полагаю, что Вы, маманя, в житействе давным-давно до краев выстарились и по-бабски немало ожесточились и посему про любовь человеческу и понимать напрочь позабыли. Ить оно девствительно так и есть: где в Вашем-то возрастном обстоянии мужичью тоску-от по любимой жане понимать? Да можеть я не токмо ей все-то, все разом простить восхотел, а и более того: как робятенка малого ея на руки взять возжелал, да всю от лица до кончиков пальчиков-от на ножках обцеловать, а обцеловавши, прямо на кровать предоставить, одеяльцем покрыть, вокруг ея-от его обтыкать  да и сесть рядышком, чтоб досыта на ея насмотреться и душеньку свою и горе-горькое разуважить. И от скажите Вы мне, маманя разлюбезная, почто Вы мой горячий супружеский-от порыв разничтожили? Да ить разве Вы не расчувствовали, что у меня вся душа горела и сердце прям наружу из груди торкалося? Ох, и обидно мне счас за себя да за Матрёшу ажник до нутряной скорби! Вот счас напьюся, как последний скот, и посуду бить зачну; и что Вы тогда на энто сказать изволите?»

А Кузьмовна-то, старая проныра, посмотрела на его исподлобья, брови свела, губы в ниточку вытянула, посуровела, с лица прям как черная туча исделалась, да и говорит ему, но без укоризны, а как бы с некоей насчет мужичьей глупости усмешечкой: «Ай, Ванюша, Ванюша, крестьянский сын и хорош купец, да и какой-от ты по душевному делу малоумный! Ну, чисто телок на выгонье: чего исхочешь, к тому-от бежмя бежишь, а того не разумеешь, что всяко-то большое житейско дело, особливо любовное, свою духовную меру и душевный манер имеют; и ежели их нарушить да опять же иссвоевольничать не по-Божески, а по-человечески, то со временем те порывы безразумные новой бедой обернуться могут; и будет та беда еще много горше предбывших.

Ить ты, Ванюша, в простоте своей мужичьей  поди как думаешь, что я оттого тебя-от до Матрёши не допустила, что вашему, вновь обретенному счастью по-бабьи, как паскудная старая ведьма, позавидовала? Ан нет, нет во мне никакошенькой зависти, а есть печаль да большая забота об вас обоих, потому как ближе и роднее тебя да ее у меня никого в жизни нетути. И вот ты кумекай: ладно ли было бы, коли б ты ея разом, без разуменья, по единому душевному порыву простил да все ейные пред тобой провинки без ума, без смысла поснял? Тут я тебе прямо скажу, потому как преотлично бабью натуру знаю: спервоначалу она б обрадовалась без меры и зачала тебе всячески угождать и, как побитая кошка, ластиться. А потом-то, через время некое почала бы потихоньку наглеть и силу над тобой забирать; и ты уж и сам не докумекал бы, как под ейный башмак попал накрепко; и почалась бы у вас жизня самая развеселая.

Начала б она, могет быть, потихоньку от тебя погуливать; а ты сызнова ей все прощать, когда она вдруг каяться зачнет; и так бы вы и жили-поживали; она – бабенка непутевая; а ты – муж дурашный да без твердых мужичьев понятиев, а народ-то, народишко наш оглашенный об вас бы все языки поотбил и со временем в глаза и за глаза иссрамил по-черному.

Неуж ты энтого хочешь? А коли не хочешь, так вот тебе, Ванюша, от меня великий житейский урок: нельзя, ох, нельзя прощать того, кого еще Бог не простил, иначе пеняй тогда на себя и завевай свое новое горе веревочкой. Ить ты раздумать должон, что у ей-то, Матрёши-то, Великие суды Божьи впереди исчо: роды ей вскоре предстоят и, по-моему пониманию, и неким бабьим приметам, коих я немало в жизни навидалася, роды у ей будут ужасть какие трудные; и впереди у ей новая мука-мученическая, кою ей с Божьей помощью снести и вытерпеть полагается.

И вот ты теперь мне скажи-ко, знатный купец да крестьянский сын, имеешь ли ты над ей право духовное со своим любовным прощением-от Суды Божьи опережать, да свой-от житейский закон над Божьей волей устанавливать? А ну, как разродимшись, она гулять от тебя зачнет, как последняя, или ишшо того хуже: родами помрет? Суда Божьего не вынеся?

Нет, говорю тебе, Ваньша, от всей души и сердца своего, как мне Бог положил тебя упредить да остеречь: скрепи сердце свое великой крепостью и живи с ей, как брат с сестрой. И ничего-то, ничегошеньки насчет вашего будущего ей не сули, не обнадеживай бабу попусту и не пробуждай в ей злое бабье своеволие и терпи до родов ея великим терпением; а уж когда разродится, сам поймешь, как вам дальше жить-поживать и какую тебе жану Господь после смертной муки послал. Так ли я говорю, ась? Может ты мне-от нечто особливое возразить намеруешься?»

Посидел Исидорович, помолчал, подумал и вдруг опять-таки как хлопнет себя по коленке и воскричит: «Ай да Кузьмовна, голуба душа, Василиса Премудрая! И в кого ж ты, бабуня, така, право, умная да мудреная?! Да ить ты всю нашу жизню с Мотрей заново обмозговала, до краев поняла и почти что к новым обстояниям предуказывать зачала! И вот опять-таки говорю: «Отчего ты, бабуня, все-то, все видишь и разумеешь, а я сижу подле тебя дурак дураком, и не будь тебя, чую, сызнова бы куролесить зачал!»

Тут Кузьмовна помолчала опять, повздыхала, да и говорит: «А ум-от на такие-то житейские-от тонкости тожеть, Ваньша, не сам по себе возникает, а рождается в человеках от великой скорби, от страданий немереных; и потому в Писании сказано, что во многом знании печали много, как я уж тебе единожды говаривала; и потому  тот, кто печалью да скорбью живет, умом прибывает; да от только ум энтот горек как самая горькая хина; и чужих он целит, а тому человеку, коий его в житействе приобрел, порой нестерпимо на человеческие дела смотреть быват: суета, все суета, духа томленье и житейска пагуба. Но, однако, ты энтими вопросами себя не беспокой попусту; живи как живется, но при всем том хоть с неким разумением».

Сказавши это, хотела было Кузьмовна из-за стола встать и долгий разговор с хозяином напрочь покончить, как вдруг опять села и и промолвила нечто, оченно для ее важнейшее.

«А вот, что касательно того, что я выстарилась и про любовь человеческую уж ничего не разумею; так тут ты, Ваньша, совсем неправ; и в суждении энтом твоем, неразумном, для меня немалая обида кроется; однако я ея тебе прощаю окончательно. Что с тебя возьмешь: душа ты простая и немудреная; и где ж тебе душевные тонкости знать – понимать? Так вот: Ванюша, любовь человечья, великая над всем в мире властвует и только Единому Богу подчиняется. И оттого-то нет над ей ни смерти, ни старости, ни забвения, ни болести, ни скорби, ни горести, а есть Тот, Кем она на свет вызвана и Кто ее в жизнь пустил. Ты, может, думаешь, что я свою любовь великую уж забыла давно, коли старым стара изделалась? Так вот нет же: кажный Божий день, я свово Федьшу споминаю и, быват, как живого, рядом с собой вижу и дажеть как бы голос его слышу. И знаю, твердо знаю: при такой моей любви к мужу моему не страшны мне ни ни ковы адские, ни людская бестолочь, ни смерть самая, потому как энта любовь меня словно броней одевает, уму-разуму учит и по жизни ведет. Понял теперь: старым стара я, али молодым молода, ась?»

«Ох, понял, бабуня дорогая, прости меня, дурака, на худом слове, — ответствовал Иван Исидорович и, крепко обняв и поцеловав Кузьмовну, отпустил ее к Матрёшеньке.

А уж затем, выпив напоследок стаканчик очищенной, улегся спать в передней на лавке с мыслью: «И что-то мне новый день принесет? Ох, не дай Бог, новых обстояниев-то?»

И ведь как помыслил, так и сбываться начало.

10 Comments

  1. Sabina Lorsung

    Very nice style and design and great subject material, very little else we need : D.

    Reply
  2. best CBD oil

    Hi would you mind sharing which blog platform you’re using?
    I’m looking to start my own blog in the near future but
    I’m having a difficult time making a decision between BlogEngine/Wordpress/B2evolution and Drupal.
    The reason I ask is because your layout seems different
    then most blogs and I’m looking for something completely unique.
    P.S Apologies for being off-topic but I had to ask!

    Reply
  3. I’m really enjoying the theme/design of your blog. Do you ever run into any browser compatibility problems? A handful of my blog readers have complained about my website not operating correctly in Explorer but looks great in Safari. Do you have any suggestions to help fix this problem?

    Reply
  4. vurtilopmer

    Along with every little thing that seems to be developing within this specific area, a significant percentage of viewpoints happen to be very stimulating. Nonetheless, I am sorry, but I do not subscribe to your entire theory, all be it radical none the less. It would seem to us that your comments are actually not totally validated and in reality you are yourself not totally confident of the assertion. In any case I did take pleasure in examining it.

    Reply
  5. Royal CBD

    My developer is trying to convince me to move to .net
    from PHP. I have always disliked the idea because of the expenses.
    But he’s tryiong none the less. I’ve been using Movable-type
    on numerous websites for about a year and am concerned about switching
    to another platform. I have heard excellent things about
    blogengine.net. Is there a way I can import all my wordpress content into it?
    Any kind of help would be really appreciated!

    Reply
  6. Royal CBD

    We stumbled over here coming from a different web address
    and thought I might as well check things out. I like what I see so i am just following you.
    Look forward to exploring your web page yet again.

    Reply
  7. smore traiolit

    I like this blog its a master peace ! Glad I discovered this on google .

    Reply
  8. best cbd cream for pain

    Hi! I could have sworn I’ve been to this website before but
    after checking through some of the post I realized it’s new to me.
    Nonetheless, I’m definitely happy I found it and I’ll be book-marking and
    checking back frequently!

    Reply
  9. best CBD oil for pain

    This paragraph provides clear idea designed for the new viewers of blogging,
    that genuinely how to do blogging and site-building.

    Reply
  10. best CBD gummies

    This is a topic which is near to my heart…
    Many thanks! Exactly where are your contact details though?

    Reply

Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.