Ольга Соина. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Продолжение 3

Картина 27.

Встал утром Иван Исидорович поздненько, после долгой ночи, когда Матрёшенька ему с Кузьмовной все свои приключения рассказывала, и вдруг увидел, что на землю и на деревья в саду ранний зазимок-от пал: трава разом пожухла и мертвой синевой отливает, а листочки на деревах разом скукожились и в темно-коричневые трубочки посвернулися. Посмотрел, посмотрел Иван Исидорович на энти природные каверзы да и ахнул: « Ох, жив Бог, и жива душа моя, — думает, — так ить, стал быть, ежели Матрёша исчо один день по лесам болталася, так не пережила бы она такой ночи-то. Замерзла бы где-нибудь под кустом, сердяга, и никто бы ея не сыскал, так-то вот! А тут, ну, обрел я жану свою с дитем, слава те, Господи, и надо, надо Николушке Чудотворцу молебен благодарственный заказать! Ишь, беда на её, горемыку, шла обратно неминучая, а мы, ить, не знали ничего, не ведали….»

С энтой-то утешительной мыслью взошел он в дом и двинулся к некоему общему месту в дальних сенях дела свои утренние справлять, а там, смотрит, все, как у Матрёшеньки прежде было налажено: рубаха чистая вместе с белейшим утиральником висят на гвоздике, вода в умывальнике свежая-пресвежая, а рядом – зубной порошок в новой баночке и мыло тожеть новое, душистое-предушистое.

«Ай да Матрёша, хозяюшка моя любезная, — Иван Исидорович, ну, прям возликовал сердцем, — все спомнила, все как я люблю, изделала и сразу себя к месту своему житейскому прицепила. Ну, молодец баба, однако ж!»

Умылся, почистился, взошел в горницу, а на столе самовар поет, посуда из поставца выставлена самая наилучшая, скатерть постелена белейшая и чего только нет из снеди и кушаньев: и масло свежее сбитое в расписной чаше стоит, и медок в хрустальной конфетнице золотом отливает, и яблоки моченые в фарфоровой с золотыми узорами посудине нежно-розовыми боками блещут, и варенье брусничное в богемском хрустале как жар горит, а главное – с пылу с жару на большущем мельхиоровом блюде оладьи как желтые поросятки навалены – а к ним-то: и яишница на чугунной сковороде прыгает и шипит, словно злится на кого, и на деревянном лакированном подносе тамбовский окорок и буженина свежайшая благоухают и бело-золотистой кромкой жира проблескивают; а в завершении всего – во главе стола махонький хрустальный графинчик с очищенной стоит черно-белый, весь искрящийся под утренним солнцем, для хозяина приставлен вместе со стопочкой серебряной, а для бабья – дорогие китайские чашки вынуты, а уж ложки, ножи да вилки – самоновейшие, серебряные с позолотой, как Иван Исидорович при новой хозяйке возлюбил.

 

Глянул на утренний стол хозяин и прям сердце от восторга запело и внутри мягкая и сладкая теплота по всем суставам и жилам пошла. А уж затем и окружение его домашнее в в глаза Ивану Исидоровичу кинулось. Смотрит: сидит за столом Матрёшенька: чистая, прибранная в дорогой кружевной распашонке и лисьей бархатной стеклярусом расшитой душегреечке, золотыми серьгами сверкает, шелковым платочком голову и шейку призакутала, а сама вся такая нежная, ладная, ну, просто не в сказке сказать, ни пером описать. Одно только в отличку от прежнего: под глазами тени темные, глубокие, а у губ две складочки залегли горькие и, видать, что на всю-то жизнь энти отметочки судьбы останутся. А рядом с ей Кузьмовна и тожеть принаряженная и дажеть как бы покрасивевшая: волосья старым серебром отливают и на голове как бы в тон им красный атласный платок в виде кички повязан. Лицо бледное, строгое, тонкое, а на ем брови черные молодые полукружьями выставились. К ушам большущие серебряные серьги прицепила, старая прокуда, да с агромадными красными каменьями и на шею ожерелье надела старого серебра и тожеть красными камнями изукрашенное. Кофта на ей новая, батистовая, тожеть вся дорогим шитьем расшитая, а сверху всего энтого богатства – дорогушшая шаль турецкая, Иваном Исидоровичем подаренная.

«Ох, — подумал Иван Исидорович, — и хорошо же, что вас, мои бабоньки дорогие, местные оглоедки не видют, особливо Калымиха с Колдобихой, а то вся Луговая-от сызнова воем выть зачнет да ишшо с дурным боем да криками!»

Ну, только подумал он так, как его мысли прям к жизни и пришлися, но об энтом мы вам опосля рассказывать станем.

Однако, перекрестимшись, Бога поблагодарив, сел хозяин за стол, домочадцев и себя с новой жизнью поздравил, поел от души, о делах немного поговорил, и почала жизня как бы в прежнюю колею входить-восходить.

Ну, поели, попили; и не успели бабочки со стола ишшо посуду прибрать, как услышал Иван Исидорович, что собаки во дворе шибко заходятся да и думает: «И кого там Бог несет, право слово?»

Взглянул в окно и видит: а энто поп Василий по двору телепается и уже на крыльцо взошел. Ну, Иван Исидорович строчно повелел Матрёшеньке к себе идти, а Кузьмовну оставил для разговора и наблюдения за гостем-то.

Ну, взошел поп Василий, на иконы покрестился, поздоровался густым басом, присел к столу, чайку отпил и такую беседу повел:

«Так вернулася домой, стал быть, Матрёна-от Васильевна?»

Подивился Иван Исидорович тому, как быстро по деревне слухи ползут, однако ничем себя не выдал и говорит спокойнехонько:

«А куды ей деваться-то? Туто-ка ейный дом родной и я – муж ея венчанный, так чего еще-то?

«Все так, оно конечно, — вздыхает поп Василий, но как-то со складочкой на личности и в голосе: «А робятенок-от у ея от кого: от тебя али от Петрухи?»

Передернуло тут Ивана Исидоровича, однако и тут скрепил себя и отвечает: «Мой робятенок-то, потому как Петруха ее по третьему месяцу омманом да наговором подлым на меня брюхатую сманил. В она-то и так простосердая до крайностев, а брюхатая-то и вовсе всякий разум потеряла и ему без понятиев доверилася. Ну, энто дело прошлое, а тебе-то како есть дело: мой-от ребятенок али Петрухи? Все равно как ни есть наша порода, и нам с Матрёшей его растить и пестовать».

«Так-то оно так, — поп Василий с ужимочкой говорит, — а только вся деревня насчет энтих дел шибко любопытствует, дажеть моя попадья Наталья ровно подурела и как оглашенная по избе бегает. А исчо тебя воспросить хочу: как ты жану свою наказывать после всех энтих дел станешь? Вот мир очень хотел бы посмотреть, как ты ворота расхабаришь, вожжами руки-ноги провиннице свяжешь, на лавку положишь ее грешную, да и вложишь ей горяченьких по полную душу!»

«Так энто беременную-от по осьмому, стал быть, месяцу истязать прикажете?» — тут уж Иван Исидорович криком закричал.

«Ну, оно, конешно, брюхатую гвоздить затруднительно и не по-христиански, хотя и такие случаи тожеть бывали у нас, — поп Василий важно ответствует, — однако от позволительно все и от тебя узнать: так будет ли прилюдное наказание бабочке-от за ея прокуды, а то мир весь кипит и энтим обстоянием оченно интересуется?»

Тут опять у Ивана Исидоровича внутрях ровно заледенело все, однако скрепил себя, виду не подал и вымолвил: « А вот разродится бабочка благополучно, тогда и решать будем. А до тех пор, батька Василий, не тревожь нас понапрасну-то».

«Ну, быть тому, — поп Василий опять-таки с неким неудовольствием проговаривает, — однако, смотри, как бы с тебя ответ за Петруху не востребовали. Вон, гляди, становой  Карп Севастьянович к тебе за допросом подъезжат. Счас средствие учинит, и, дай Бог, чтоб оно у тя счастливо окончилося!»

 

Тут глянул Иван Исидорович в окошко и, действительно, видит станового в кошеве, подъехавшего к его воротам и стучащего в них концом ножен своей шашки, требующего, стал быть, допустить его в дом.

«Ах, донесли ужо сволочи, блядюги подзаборные, что Матрёша вернулася домой», — успел только про себя злобно подумать Иван Исидорович, и пошел попа провожать, да станового поклоном встречать-привечать.

Ну, вышел на крыльцо Иван Исидорович и видит: суетятся его услужающие около пристава да так, что ажник липнут к нему до невступности, а особливо Ларька-от старается: шинельку ему обдергивает, амуницию поправляет и уж чуть ли дорогу к дому метлой не выметает. Посмотрел-посмотрел хозяин на эти выгибоны своих-от работничков да и смекнул: «Ох и сволочуга же со мной рядом обретается. Не иначе. Заложили нас с Матрешенькой властям на пустом месте; незнамо чего наплели; ее, бедняжку, как самую позорную бабу измызгали; а уж Петруху-то ко мне, ясно дело, пристегнули: свел, мол, его папашенька со свету из ревности да и все тут! Ну, да ладно, погань вы эдакая, смердящая, посмотрим, однако, чья возьмет!»

Взглянул на все энти представления спокойно и опять же, виду не подамши, без суеты и волненья станового в избу пригласил.

Тот вошел, обстановку оглядел, крякнул, вздернулся слегка, за стол уселся, от угощенья разом отказался, дескать, я при исполнении, мол… и таковский разговор повел.

«Слышал я, — говорит, — Иван Исидорович, что у тя в дому большие нестроенья обозначилися. Молодуха-от твоя с сыном твоим слюбилася и из дому с им сбежала, а потом оне оба как беспаспортные побродяги где-то шлялися; и уж в скончании всего-то она домой обратно к тебе заявилася да брюхатая, а сынка-то твово и в помине нет. Я и то об ем сведенья по округе собрал: видели его с ей то там, то тут, а потом вдруг исчез он как не было. И тут у меня, стало-ть, к тебе, как отцу и свидетелю всего энтого вопросец имеется да немалый: «Как ты располагаешь, куды он-от деться-то мог? Что об энтом твоя Матрёна говорит и нельзя ли мне с ея показания насчет энтих обстояниев снять, ась? Ить ты сам рассуди-раскумекай по-человечески: ить сынок-от твой – не иголка в стоге сена, бесследно пропасть, ну, никак не мог и где-то поди обретается: живой али, не приведи Господь, мертвый. Вот об энтом-то мне твою бабоньку и желательно самому послухать, а после энтого, с тобой разговор поиметь, а то, сказать по чести, больно много про вашу семью по деревне дурных слухов идет и, право слово, работники-от твои к  тем подлым слухам свои довольно пакостные прибавленья имеют!»

Сказал – как припечатал и на Ивана Исидоровича смотрит вроде бы грозно так, однако пригляделся к нему хозяин и уловил в начальственном энтом взгляде некое смущение и каку-то поддонную мыслю, а уловивши, стал это впечатление-от раскручивать и чем далее, тем более в разговоре ему ход подавать.

«Ах, — говорит, — радетель ты наш мирской, Карп Севастьянович! Все-то ты об нас грешных знаешь и во всяку житейску глубину и тину проникаешь со смыслом да с понятием. Да, девствительно: беда у меня случилася: свел у меня мой, не к ночи будь помянут, Петруха бабенку со двора, да наплел ей на меня чего не попадя. А баба-то моя, хоть и собой красава, но умом маломощна; ему, как дура, вверилася, да исчо по третьему месяцу брюхатая. Ну, таскал он ея, таскал по разным злачным местам, а как увидал, что у ей живот уж к носу полез, избил ее в кровь, да в Расею от ея и побег. А ея, дурынду, бросил, стал-быть, без копья денег; и как уж она обратно ко мне добралася, голодная да обрванная, о том един Бог и ведает!»

«И ты, Иван Исидорович, неужто принял обратно в дом ея, курву, после всего энтого? – заудивлялся тут становой и дажеть рукой по столу вдарил. – Вот я бы, на мой-от карахтер так извалтал бы ея почем зря, даром что брюхатая да и обратно на улицу выгнал!»

«Не мог я энтого изделать , — Иван Исидорович с показной дрожью в голосе отвечает, — ить робятенок-то в ей мой, и я энто точнехонько знаю. Ну, ты сам рассуди по-человечески: один сын у меня – паскуда подзаборная, пьяница и подлец и почитай что уж ломоть отрезанный, так неужто мне и вторую дитятку загубить? Баба глупая, так и хрен бы с ей, а робятенка-наследника жалко до крайностев. Ить ты сам подумай: дела мои знаешь, достатки тожеть и в кого мне тогда жить будет? С энтой что ли развод держать и сызнова жаниться? Так энто срам срамотелый на всю обчественность, да исчо неизвестно, каку козу блукущую обратно Господь пошлет… Понимаешь мои обстояния и тако мое насчет молодухи решение?»

Становой посидел, подумал и вдруг попросил водочки выкушать; и уж тут Кузьмовна ему всего-то, всего подала, дажеть с присыпочкой.

Опять же выпил, крякнул от крепости очищенной, подумал и сызнова свое гнет: «А все ж таки мне твою молодуху допросить надобно. Вот куды-таки Петруха делся и как энто было в самом деле-то?»

Посмотрел на него Иван Исидорович и вдруг понял: ошельмовали его свои же работнички да округа разлюбезная до крайностев; и вот, коли Матрёшеньку счас становой допрашивать зачнет, то не сдюжит она, простосердая, и все-то, все ему как на духу и выложит и придет тада на них беда неминучая, страшенная.

Обмозговал он все энто в единый молниеносный миг, однако виду не подал и становому эдак спокойненько отвечает: «Да ить мне никакого труда не составляет тебе ее выдать, да только поимей понятие: баба уже на сносях, слабая донельзя, да исчо битая, притом долгим голодом и дорогой истерзанная. Ну, сведу я ее к тебе, она тебя, как лица должностного и видного, до смерти перепужается и вдруг сразу рожать зачнет, а с перепугу как оно пойдет… Ить ты тогда, гляди, как бы сам в виновниках не оказался, что купчиху Второй гильдии да мужнину жану до таких делов своими спросами-распросами довел?! Тут ведь незнамо как дело окончиться может: вот ты приехал над нами средствие учинять, а оно, глядишь, против тебя же самого развернуться может, ась? А тебя, Севастьянович, я слышал, к повышению в город готовят, так к чему тебе энти прималынды-то?  А что касаемо Петрухи, так, может он, сволочуга, где в Расее в трахтирах стаканы с водкой полирует, песняка дерет да дур деревенских по сенкам обжимает… И то сказать: уж коли я, отец родной, на его плюнул и растер, так зачем тебе-то, Карп Севастьяныч, геройский ты наш блюститель порядка, об ем, подлюге, заботу держать? Давай-ка лучше мы с тобой по существу договоримся, как полагается, и энто дело все похерим; а с работниками своими я сам поразберуся да так, что тебе уж никаких забот вовсе не будет. Ну, лады?»

Опять посидел становой, подумал и вдруг как крикнет: «Да лады, лады; неси, что у тебя на такой случай приготовлено, да только мне в кошеву всего-то, всего натряси, чтобы я почитай что полгода ни об чем заботы не знал, понимаешь али нет?»

«Да понимаю, понимаю, разлюбезный ты наш», — скрепя сердце, проговорил Иван Исидорович, вышел в соседнюю горницу, свернул из бумаги конверт и сунул туда сумму изрядную, почитай, что полугодовое жалование власть  придержащему мздоимцу, помянул его многократными и разнообразными простонародными выражениями, а затем, плюнув через левое плечо и перекрестившись на иконы, явился в столовую.

Смотрит: а становой уж на стуле от нетерпения ерзает и в окошко посматривает. «Счас, будет тебе, собаке вечно голодной, подношенье немалое», — подумал Иван Исидорович, а сам кликнул Кузьмовну и велел ей делать, что следует.

И тут же с низким поклоном вручил заждавшемуся становому свое подношенье, а тот малость смалодушничал, сразу в конверт полез деньгу считать, а как сумму разглядел, заалел, как маков цвет, и чуть ли не лобызаться к хозяину лезет: «Ах, — говорит, — как же ты, Иван Исидорович, натуру людскую разумеешь, прям как поп наш Василий! Теперь я понимаю, как ты из простецких мужиков до купца Второй гильдии дорос…» и прочее несет, уж ни с чем несообразное.

Тут выходит он с хозяином на крыльцо и видит, что в кошеве его чего только нет: и провизия, и вина самолучшие, и отрезы тканей бабам на платья и юбки, и шалки да полушалочки, и всяка-то, всяка домашняя дребедень – ну, там мыла, порошки, полотенцы самоновейшие, чаи да крупы, да мешок муки, да полтуши барана в рогоже, а в довершение всего – медвежья полость ножки начальству укутывать, когда оно на средствие направляется.

Увидемши все это богатство, становой уж не вытерпел, а прямо у крыльца с Иваном Исидоровичем расцеловался и долго ему руку в благодарность тряс.

Однако, как бы там ни было, а ворота хозяйского дома сызнова расхабарили и гостя с поклонами проводили. Тут Иван Исидорович на работников глянул, а те, сердешные, не знают уж куды себя деть и со счастливым окончанием средствия хозяина поздравить норовят и в глаза ему, как собаки виноватые, оттирая друг дружку, заглядывают.

Ну, Иван Исидорович на все энти людские  заигрывания дажеть глядеть не стал, взошел в дом, от поцелуев станового губы крепко полотенцем вытер и ажник рот святой водой сполоснул, а затем вызвал к себе Кузьмовну, а пока она на дворе прибиралася, сел к столу и в который раз крепко задумался.

Ну, стал быть, дождался Иван Исидорович  Кузьмовну, посадил ее за стол супротив себя и зачал спросами да вопросами донимать.

«А скажите. – говорит, бабуня дорогая, есть ли у Вас в селе доверенные люди, али нетути? Ну, то есть, лечебная-то прахтика у Вас-от немалая и слышко многие-от людишки по Луговому шибко многим Вам обязанные: баб-рожениц из беды неминучей вытаскивали; мужиков-от от лихоманки лютой избавляли; детишков от лишаев да чесотки пользовали… Ну, да не может такового и быть-то, чтоб никтошеньки Вам-от благодарность не изъявлял и сугубую помочь не оказывал, ну, вот не верю я в таковску человеческую подлость и все тут!»

Тут Кузьмовна посидела, подумала да и спрашивает Исидоровича-от: «А скажи-ко мне, Ваньша, не потай и зачем тебе вдруг особливые верные люди занадобилися? Кажись, все служивые у тя по струне ходют, кажное слово твое ловют, дак чего ж тебе и лучше-то?! Крикнул, свистнул – и на тебе на блюдечке принесут да ишшо на цыпки перед тобой станут!»

Посмотрел тут Иван Исидорович на Кузьмовну, головой покачал горестно да и выдохнул: «Нет у меня рядом теперича никого, окромя тебя и Матрёши. Сынок-от мой, не к ночи будь помянут, дурной-от смертью погиб, родовы у меня нетути, а услужащие мои все как ни на есть последней падалью оказались: продали нас Матрёшенькою ни на понюх табаку властям-от местным, понаплели невесть что на меня да её, несчастную, а главное-то деревня, падла полосатая, так вся на её вызверилась, что чрез попа Василья – публичной порки над ей требовают, прям до лютости, а ить кто оне, подлецы, все от меня кормятся и всем-то, всем я им пропитание доставляю и не скажу, чтоб вовсе ничтожное. И вот так я, маманя, кумекаю, что завелся рядом со мной какой-то смутьян, подлец, душа черным черна, сажей мазана; и от подбивает он деревенских-то на дела энти подлые, доносы куды надо строчит, бабье мутит, сплетни да россказни пущает, а народишко-от ему доверяется и ишшо свово прибавляет от полноты души, сталоть, и полной злобной мерою. И от, Кузьмовна, матерь ты моя названная (тут Иван Исидорович и сам не заметил, как стал он с Кузьмовной на «ты», перешел совсем вроде как по родственному, и без прежних ненужных уж теперь ни к чему «выканий» да величаний), ныне просьба у меня до тя великая и неотменная: сыщи мне, где хошь, мужика честного и до деревенских пакостей непричинного, да однако умом неглупого и скромного с тем, чтоб он все-то, все вокруг меня разнюхал и разведал, свое неподдельное и честное средствие учинил, зачинщика энтой деревенской смуты распознал и помаленьку-потихоньку на мой-от суд представил, чтоб уж я тогда постиг дл тонкостев, что мне делать-то: то ли на энтого подлеца свою управу искать, то уж чрез властей девствовать, поняла, ась?»

«Поняла-то, поняла, — Кузьмовна ему отвечает, — да только вот что я опять-таки тебе скажу, Ванюша: сам-от ты в своих новых бедах виноват-от и обратно свою судьбу мутишь и в жизню запущаешь. Зачем, ты мне скажи, ты народишко свой-от подначальный разбаловал до крайностев? Зачем им платил больше того, чем в здешних местах принято? Зачем Ларьку свово в дела домашние допустил аж до семейственности? Зачем, обратно говорю, Матрёшенькиной красой мужиков-от по деревне смущал-раздражал? Али ты не видел, что от одного ейного видона с имя корчи делаются, а потом они свои погляды-от  на ее на семейское бабье вымещать зачинают? Я и то, на тебя глядючи бывало, простоте твоей беспонятной дивилася и упреждала тебя немало, спомни-ка? А теперя вот сидишь и, право слово, не сердисся на меня, старую, сопли на кулак мотаешь и горе мыкаешь, так ить оно али нет?»

«Ай, старая, — уж с досадой ей Иван Исидорович ответствует, — все твои попреки да укоры примаю, да ты не  нуди меня по-бабьи-то, а помоги по делу, потому как вот одну беду мы с Петрухой, слава Тебе Господи, избыли, а тут, может, другая крахмалится!»

«Помогу, куда денуся, — Кузьмовна говорит, — да только ты впредь поразборчивей будь и уж теперь-то Матрёшеньку береги пуще глаза, потому как у меня об ей с тобой особливый разговор ишшо будет. А что касается человечка тебе представить – представлю, будь спокоен и надейся на его, как на себя; все тебе изделает в лутшем виде и дажеть с излишком. Ты поди Серегу-от пимоката знаешь, али нет?»

«Тю, дуреха ты, Кузьмовна, — Иван Исидорович аж вскричал от возмущения, — так ить про его вся деревня шибко дурно болтает, что  мол он то ли немтырь, то ли дурак петый, то ли беспонятный вовсе, ума лишенный, а ты мне его под таковское дело суешь, вовсе без разумения стала чтолича?»

«Так ваще по деревне, что люди носят, что собаки брешут, оно без разницы, — спокойно так Кузьмовна ему отвечает, — а что касаемо Сереги, так он, почитай, кому дурак, а кто и сроду так. Умный он мужик и рассудительный, а что с народом не говорит и знаться с ним особливо не желает, так энто он от большой на него обиды молчуном изделался и, право слово, как он исчо ума не решился али жизню свою не покончил, так до се понять не могу, не иначе Бог его для чего-то в энтой жизни приберег».

«Да что у его за беда-то такая, — Исидорович любопытствует, — уж не поболе же нашей-от Матрёной-то?»

«Кому как сказать, — Кузьмовна его резонит. – А вот послушай-ко, мил любезен друг, отецкий сын, богатый купец, какие на людей беды заходят и сам-от рассуди: поболе аль поменее. Серега-от молодой-то шибко красивый парень был; и бабы от его прям на стену кидалися и под ноги ему, ровно рогожка, стелилися. Ну, по молодому делу слюбился он-от с солдаткой одной пришлой, да не то чтоб всурьез, а как бы до свадьбы по прямой мужичьей надобности. Ну, ходил он к ей-от, ходил, а там присмотрел себе в Забродихе девку тоже из приезжих, пригожую, скромную, работящую, да и семья у ей не без достатка. Девке он-от приглянулся прям до самой страсти, она ему тожеть; и быстро свадебка сладилася. А вот как его прежняя-то зазноба про то узнала, то сказанула ему таковы слова: «И хучь ты женисся, подлец, по закону, да и девка-то разлюли-малина, говорят, а жить-то ты с ей не сможешь как муж с жаной; и сраму ты наберешься сверх всякой меры и дурной-от смертью помрешь». Вот так сказала, как припечатала; а он и значенья никакого не придал, мол, мало ли что баба со злости брешет. Ну, оженился и, представь-ко, в перву-то брачну ночь случилась с ним невстаниха, да такая-то лютая, что хоть криком кричи, хоть волком вой. Уж он так и эдак и всяко разно пробовал к молодухе подступиться-то, ан не идет дело и все тут. Бабочка, конечно, ревмя ревет; родова вопит: да ты спорченный, а тут еще он с горя у мужиков-от местных совета в таком-то деле зачал просить, так они, сволочуги, его на смех подняли, споили, да в пьяном-от виде по всей деревне водили и шутки ради кажну встречную бабу помочь ему в энтом дурном деле оказать просили. Ну, а как он до дому добрел, да проспался, да обсказали ему все и ишшо от души много чего добавили, так он к ночи тихонько встал, пошел в анбар, петлю наладил да в ее и сунулся. А у женки-то его душа видать болела и услышала она энто и кричать давай и от спасли его как-то, откачали, слава Богу.

И вроде оправился он, да только посля того, крепким молчуном стал и вовсе с народом толковать ни о чем не восхотел; и от прошло сколько-то времени, как чувствую, что ко мне в избу скребется кто-то. Ну, дверь расхабарила, а там… Серега на коленках стоит, ревмя-ревет и приговаривает: «Кузьмовна, милушка, излечи меня, Христом Богом тя прошу, а то я опять на себя петлю надену; жизнь не в жизнь мне пошла; баба детушек просит, а я что…», и прям слезми заходится и лбом  об порог стукается. Ну, взглянула я на его и вижу: горе неминучее, страшенное; и правда мужик-от у последней черты обретается и, ежели ему не помочь, так девствительно он с жизнью счеты сведет да ишшо кого и с собой прихватит.

Расспросила его кой о чем, погадала на его, кое-каки свои лечебные прахтики применила и вижу: сделанно на мужика. Сделано накрепко да так, что сделавшая и сама себя не пожалела, чтоб ему отплатить полной мерой вплоть до смерти своей без покаяния, коли Серега вдруг да оправится. Однако все энто я ему не обсказала, ибо вижу: мужик-от в крайней расстройке и снова-заново его мутить ровно не к чему. Притом сказала ему, что схожу на богомолье и испрошу благословенья на его излечение, потому как мне самой не исправиться: большой зарок на его положен и с нечистой силой связан. Он понял, потерпеть обязался; а я все исправила как должно, а затем зачала его потихоньку-помаленьку по-свойски лечить и долгонько я с им билася и уж было в отчаянье взошла, когда вдруг в един распрекрасный день он забегает ко мне радостный, счастливый, лицо сияет, глаза блестят и прямо с порогу  кричит мне: « Кузьмовна, матерь ты моя вторая! А ить помогло мне лечение-от твое, теперича я снова мужик, и жана моя настоящей бабой стала; и счастливы мы оба донельзя; и проси от нас, чего хочешь!»

Ну, я все энто выслухала и говорю ему: «Никому об энтом не говори вовсе; ходи молчуном, как ходил, а как зачнут у вас детки рождаться, отвечай: «А в капусте нашли… и все тут». А что касаемо денег, не возьму с вас ни копейки, ибо это дело большое, сурьезное, и тут копейка ничему не поможет, только навредит. А вот дай мне зарок на образе Матушки Небесной, на иконе «Нерушимая Стено» что ежели у меня будет до тебя просьба неотступная, ты мне завсегда поможешь и никому об энтом ничего не скажешь. Лады, сталоть?»

«Ну, так и дал он зарок-от? – Иван Исидорович воскричал.

«Дал, куды ж ему деться-то, дал, да ишшо за великое счастье почел. И вот, когда у меня обстояние какое-нито, я сразу Серегу зову и, веришь ли, ни разу он мне в моей просьбе не отказал и тебе по моему хотенью тожеть не откажет. Да ему и нельзя мне отказать ни при каком случае: в тот же год ейная бабочка затяжелела и сразу ему двух близнецов-мальчишек родила, да как в его прям вылила: и личики, и ухватки, и повадки – все отцовы; и хотели бы сплетни сочинить деревенские-то, а не придересся: как отлила деток-то женка ему. А через год и девчоночку принесла; и вот стал Серега-пимокат – отец и женин муж, словом, мужик-мужиком; вот только молчуном, как был, так и остался. И вот, Ванюша, суди сам, что в нашем-от деле он нам самый подходящий человек-от; и лучше тебе не сыскать, хоть все города и веси обегай».

Подумал, подумал Иван Исидорович да и скрепил: «Ну, быть по сему: зови мне, маманя дорогая, завтра по утрянке Серегу-пимоката и будем с им по деревне  свое средствие зачинать».

Ну, на том и порешили.

Не успел утром Иван Исидорович глаза открыть, как возникла перед ним новая незадача. «Ить, как же, — думает, — Серегу-от-пимоката в дом скрытно доставить и все мои крайности ему обсказать, чтоб все мои-то подначальные ничегошеньки не унюхали и новую подлянку не удумали? Кузьмовну за ним послать, дак одну ея из дому отпускать от Матрёши боязно; все ж таки баба на седьмой месяц заходит, дак мало ли что… Самому за ним скататься – дак обратно все, шельмы, унюхают и зачнут за ним догляд наводить… Ну, прям, загвоздка, едрит тя в качель: народу в доме видимо-невидимо, а довериться, право слово, некому: хучь волком вой и на стену кидайся!»

Ну, думал, думал так-то, загоревал дажеть, а тут Кузьмовна к ему в горницу обрящилась и завтракать кличет. Тут Иван Исидорович опять-таки не стерпел и к ней за советом: и что, мол, матушка, делать-то будем?

«Да, ну тя к лешему, — Кузьмовна аж смеяться вздумала над такой-от мужичьей простотой, — дело простое и цена ему пять копеек и то с переплатой. Сооруди-ка мне кошеву по-быстрому, потому как Серега-от за окраиной живет-поживает. А со мной Степаниду-стряпуху отправь, бабу глупую и болтливую. И поеду я к ему ровно пимы на всю семью заказывать, и пока Степанида-дура будет с евонной бабочкой лясы точить да сплетни деревенские перемалывать; я его, Серегу-то, в сенки выведу, все ему наспех обскажу и с собой в кошеву заберу, штоб, якобы, с тебя да хозяйки на пимы-от мерки поснимать, и таким-то манером прям его к тебе в горницу и доставлю. А там ты уж с ним свой разговор поведешь, но гляди: хоть он мне ни в чем отказать ни в силах, мужик он-от все ж таки нравный, жизнью крепко битый и с им надобно спокойно, без нажима да злобы разговор повести, понял, сталоть? А на счет Матрёши не беспокойся: не успеет у тебя в чашке чай простыть, как я туточки».

Ну, сказала, подолом махнула и была такова.

И впрямь: не успел хозяин по-доброму позавтракать и малой рюмочкой очищенной по утрянке за ради доброго дела остограмиться, как смотрит: стоит на пороге Кузьмовна и рядом с ей мужик средних лет, высокий, плечистый и собой шибко статный и красивый, вот только седой ажник до белизны, только брови черным-черны, однако и те уж сединой по краям отливать зачинают. Стоит притом мужик-от спокойно, с достоинством, себя помнит и нимало перед Иваном Исидоровичем не смущается, поклонился иконам, поздоровкался и молчит, ни слова к разговору молвить не желает.

 

Ну, Иван Исидорович его к столу пригласил, чайку налил, угощение поставил и хотел было ему рюмочку налить, как мужик-от прям руками замахал и отнекиваться зачал да так решительно:

«Не пью я, — говорит, — ни при каких обстояниях и не обижайтеся на меня, гостя незадачливого, хозяин дорогой, потому как такая у меня  по жизни особая планида вышла».

«Ишь, морлчун-от какой заковыристый по мою душу пришелся, — не успел подумать Иван Исидорович и хотел было-к пимоката по имени назвать, но взглянул на него и осекся: видит глаза у его умные, глубокие, синевой-от и страданием подернутые и у губ горькие складки, особые; и оттого вся его личность такое сильное и особливое впечатление производит, что нельзя с им по-простецки; не поймет, да ишшо развернется и дверью на прощание хлопнет.

Спросил, однако, «как по батюшке», тот Петровичем сказался и потихоньку-помаленьку разговор повели.

«Вот, сталбыть, Сергей Петрович, — ты об моих обстояниях знаешь али нет?» – Иван Исидорович его вопрошает.

«Да кое-что по деревне от мужиков слыхал, а ишшо баба мал-мала понаплела, да в энто во все мешаться не хотел; потому как зарок себе великий дал: ни во что людское боле не лезу и их в свою жизню никого не пущаю. А тут-от Дарья Кузьмовна ко мне обратно нащет Вас обрящилася, а я ей-то отказать никак не могу и за ее хущь к ведьмедю в пасть полезу. Потому-от и решился я Вам-от посильну помочь оказать, да только Вы снова-сызнова сами мне все по порядку обскажите и тогда уж я порешу: смогу ли я Вам помочь али уж вовсе нет».

Хотел было тут Иван Исидорович гонор пустить и на мужика кричалку поднять, однако видит: никак нельзя; мужик-от гордый, сильный и ума немалого и ничем его не проймешь, окромя правдой да просьбой неотступной и на ее-то он, может быть, и тронется.

«Вот, — говорит, — Сергей Петрович, случилося у меня горе с жаной и было-к я его избыл благополучно; а тут чую, завелся рядом со мною какой-то подлец, вовсе неслыханный: ковы на меня властям-от наводит страшенные; в хозяйстве раззор пошел, пока я по своей Матрёне горевал; деревню на меня да ее поднимает ажник до лютости и оченно мне знать надобно: что энто за падло рядом со мною объявилася; мой же хлеб жрет да мне ж и гадит… и конца и краю энтим подлостям не видно. Уж я и так и эдак умом раскидывал, однако прошибиться боюся; и от потому-то мне и нужон ажник прям до сердечного исступления человек прямой да верный, с тем, чтоб он нас с жаной пожалел; и всю энту антригу выведал и на мое рассмотрение представил. Ну, и не к кому мне здеся обратиться окромя Дарьи Кузьмовны да тебя, Сергей Петрович, дорогой!

Да не откажи ты нам хоть по-христиански тебя прошу, потому как дело неотступное, сурьезное. Да ишшо у меня женка брюхатая, не сегодня-завтра рожать зачнет!»

Помолчал мужик, подумал, на икону перекрестился и ответствовал: «Ай, хозяин дорогой, не взыщи на слове, но сразу те сказать хочу: дело хоть и сурьезное да подловатое и отчасти зазорно мне по народу мразь каку-то изыскивать да Вам об ем доносить ровно ищейке господской. Однако же, заради Дарьи Кузьмовны и горя Вашего, для меня уж несомненного, решаюсь я Вам помочь оказать и изделаю все так, что и комар носа не подточит. Будет Вам особливое средствие, куда почище полицейской братии, да токо Вы терпение поимейте и без нужды меня не требуйте и в дом к себе без крайней надобности не кличте, иначе всю мне наладку спортите и, глядишь, большой бедой дело кончится. А все, что нужно по делу, я Вам чрез Дарью Кузьмовну сообчу, принимаете мои условья, али как?»

«Да принимаю, куды ж деваться-то, — Иван Исидорович не без раздраженья говорит, — да только скажи мне твердо, Сергей Петрович: сколько тебе времени на все энто дело потребовается да каким манером ты все энто изделаешь и не будет ли у тебя тут ошибка какая-нито; а исчо сколько-нито ты за энту немалую услугу с меня денег взять намеруешься? Заплачу, как скажешь, не не сумлевайся, лишь бы все дело прямо да чисто легло и никакого сраму от его ни мне, ни тебе, сталоть, не вышло».

Тут пимокат на хозяина взглянул, усмехнулся да и говорит: «От сразу купец и скажется: все на деньги меряете, а ить деньги что, пыль и ничтожность человеческая, не боле того. Никаких денег мне от Вас даром не надобно, потому как тут дело полюбовное: хочу – от души помогу и расстараюсь так, как Вы дажеть и представить себе не можете; а не хочу – так ничем не упросите, хучь золотом с головы до ног осыпьте. Энто одно. А другое – есть некая тайность судьбы моей необнакновенной, посля которой мне кой-какие людские обстояния ведомы стали; и в энти-то мои дела Вам, человеку большому и властному, вникать бы ровно не к чему. Что ж касаемо времени, то на все-провсе мне, я так кумекаю, недели две дажеть с залишком станет. Ну, по рукам, чтолича?»

Крякнул тут прям Иван Исидорович, такой необнакновенный карахтер у простого вроде бы мужика занаблюдавши, однако делать нечего: по рукам ударили; и отпустил он Сергея Петровича, пимоката, особое деревенское средствие вести по одному только тому ведомому манеру да способу.

Ждал, ждал Иван Исидорович Серегу-пимоката да уж и все жданки проглядел. Неделя прошла, другая, третья, а никаких известиев от него нет как нет; и Кузьмовна молчит как в рот воды набрамши и на все нетерпеливые позыванья хозяина только палец к губам прикладывает: «Молчи, мол, не каркай попусту» и все тут. Извелся он уж донельзя, а тут вдруг Кузьмовна ему о Матрёшеньке докладать взялася, и новости принесла, не скажу, чтоб приятные.

«От, — говорит она, — Ваньша, жалала я упредить тебя, что роды у жаны твоея будут тяжелейшие, как я по многим своим женским приметам кумекаю. Перво дело, ребятенок большой и должно мальчишку она принесть намеруется, и, стал быть, крупноголовый, широкоплечий, а главное-то, второе-то, что лежит он у ей во чреве неправильно и вроде как вперед ножонками. Плохо это для бабы, коли робятенок не головой, а ножками идет, потому как разродиться ей в таком-то случае будет тяжко; а окромя того, у Матрёши, задок-от узковат, бедра ишшо девичьи, тельце тоже хрупкое, сил и крепости-от женской маловато, а потому говорю тебе напрямки: а вдруг-от бабочку кесарить придется, ну, стал быть, липерацию ей изделывать? А я ить многое могу, по женскому делу лучше меня никого в округе нетути, хоть все деревни ползком обползай, но однако же кесарить ее не решуся: не овца она и не корова, а человек, образ Божий; и я в случае неудачи грех-от великий и почитай что неотмолимый брать на себя и так без путя многогрешную, ну, никак не могу.

А потому вот прими от меня Ваньша, такой-от совет великий: надоть тебе строчно в город ехать и оттудова везть бабьего врача, знаменитого немца Карлу Иваныча, который-от все по женской части могет: и липерацию изделать; и кровя бабе остановить, коли робятенок ей всю унутренность изорвет; окромя того лекарствия ей даст, коими я в простоте не владаю…, ну, стал быть, коли хочешь свою любимую женку да дитятко живыми видеть, скачи беспременно в город до Карлы Иваныча добивайся, денег ему сули немеряно, а штоб он к Матрёшиным родам-от здесь как штык обретался… и вот тебе мой такой сказ и наказ, понял, али нет?»

Тут Иван Исидорович испугался, ажник руки и поджилки у его затряслися, но при всем том чужим мужиком-от при женином деле так он забрезговал, что начал Кузьмовну просить-умолять: «А нельзя ль, матушка, в таком-от сокровенном бабьем деле как-то нито без чужого мужичьего присутствия обойтися, а? Ну, зазорно мне, понимаешь, что какой-то заезжий, прости Господи, бусурман будет у моейной бабы всю ейную исподность наблюдать да в ей ковыряться! Ить это страм страмотелый; и вся деревня подлая об нас с Матрёшенькой снова-здорово все языки обчешет и надсмешки надо мною таки изделает, что я ввек не отмоюся… Может, ты как-нито своими силами управисся али как?»

И видит: Кузьмовна вдруг изогнулася хуже дикой кошки, глазами сверкнула, подол выше головы подняла и в знак уж крайнего презрения им прям перед носом хозяина взмахнула, а затем, нимало не смущаясь, послала его таким черным словом, какового Иван Исидорович дажеть от самых забубенных мужиков не слыхивал, а уж затем заорала во всю мощь  да без всякого смущения: «Да ты, сибирский пенек, валенок грязный, подзаборный, понимаешь ваще, что несешь-то, сволочуга окаянная, а не муж и не отец, прости Господи! Да ты пойми, тупарь ты немыслимый, что тут не о стыде и людской молве думать надоть, язви тя в душу, дурака набитого, мало тя жизня била, так я, старая, счас последние свои силенки соберу и так тя порадую, что на люди с кровавой мордой вылезешь, если что! Да пойми ж ты, обратно говорю, животина ты беспонятная, что тут дело о жизни и смерти идет, для бабы и дитятки разом, а он, собака, сидит, кономордится, считает да рассчитывает! Нет, коли ты свою жану и дитятко из беды неминучей выручать не жалаешь, дак я седни ж ее пособеру, к себе в дом перевезу и на свои деньги ей Карлу доставлю, а потом, коли разродится удачно, соберемся мы обои, дитенка с собой возьмем да и были таковы. А денег у меня, да чтоб ты знал, выродок, прости Господи, окаянный, на все про все с залишком хватит: и полицию задарю, и Карлу оправдаю, и на новом месте куды лучше, чем у тебя, Матрёшеньку устрою; и будем мы с ей жить-поживать, твово дитенка ростить да ишшо, коли Бог даст, как сыр в масле кататься!»

Сказала, плюнула прямо под ноги Ивану Исидоровичу и двинулась наверх в Матрёшину горенку свои намеренья сполнять; и тут-то уж в который раз понял он, что бабка-от девствительно на все способная и все ее рассказы об своейной судьбе есть правда заподлинная; и что ничего-то, ничего ей, старой, вовсе в энтой жизни не страшно: велика ее воля необоримая и велик-от и страшен гнев ее на глупость и несправедливость людскую и оттого-то нет над ей никакой внешней силы и понуждения, окромя суда Божьего, коий она полной мерой спытала и вынесла. А понявши энто уж в который раз, грохнулся он перед Кузьмовной безо всякого мужичьего стеснения на колени, пополз за ней, за подол ухватился и прям как малый дитенок заревел: «Ох, да прости ж ты меня, дурака беспонятного, матушка милая! На все согласен, винюсь и каюсь, пенек я, девствительно стоеросовый, да только ты, маманечка, Матрёшеньку не уводи, не лишай меня последней житейской отрады, и глупость мою мужичью, прощай по широте души твоейной за ради Христа Бога!»

Посмотрела на него, посмотрела Кузьмовна, еще раз, правда, в сторону плюнула: что, дескать, с дурака возьмешь, да и говорит ему тоном властным и до страсти непреклонным: «Ну, значится, так дело обстоит теперича: как получишь, голуба душа, от Сереги-пимоката весточку, обмозгуй с им, что далее делать-то, да меня к рассуждению призовите, а затем, нимало не мешкая в город сряжайся и Карлу Иваныча беспременно доставляй! Да не мешкай, сказала, а то я и без тебя в лутшем виде управлюся! Понял, ась, Матрёшин муж, великий купец?»

Сказала так-то, подолом перед хозяйским носом махнула и была такова, а Иван Исидорович с горя да с великого стыда решил очищенной остограмиться, да вдруг услыхал, что в дверь скребется кто-то. Открыл, а там пимокатова женка обретается и тихонько так на ушко Исидоровичу говорит: «Муж-от сказал, штоб вы заполночь в своем-от флигеле заперлися и его, стал быть, беспременно ожидали. Да ишшо велел передать, штоб огней во дворе не было и в флигеле тожеть, а как он до Вас доберется, так сам и зажгет. Окромя того, чтобы двери дворовые и в дому крепко на запоре держали и никому ни на какие призывы снаружи не откликалися, потому как дело Ваше, говорит, сурьезное и опасливое»

«Да как же, матушка, он во дворе-то окажется, коли все ворота мне накрепко прикрыть велит?» — Иван Исидорович ея вопрошает.

«А об энтом, муж говаривал, не Ваша печаль, могет быть, — тут она лукаво так по-бабьи усмехнулася, — на такой особливый случай у него разрыв-трава имеется, коя всяк замок без сумленья берет и открывает».

«От какие дела-то деются», — не без внутреннего трепета подумал Иван Исидорович, однако отпустил бабенку, но при этом не утерпел, чтоб не остограмится очищенной, а закуской Кузьмовну уж не стал донимать: «Хватит, — думает, — мне на сегодня удовольствиев от домашних-то»; затем прилег отдохнуть, а соснув часок-другой, зачал Сергея-пимоката ждать-поджидать.

Сидел, сидел Иван Исидорович и видит, судя по окнам, обночилось уж на дворе, а пимоката нет как нет… Домашние все по углам разбежалися да затихли, сумрачно в доме, тоскливо и дажеть мыши в сенках ровно скребстись перестали. Посидел, посидел, в сердцах в угол плюнул и хотел опять от злости да нетерпения остограмиться очищенной, как вдруг заслышал, что в стекло оконное кто-то тихохонько махоньким камешком бросил и, стал быть, таковским манером хозяину знак-де подал: «Выходи, мол, к разговору, дело есть». Ну, Иван Исидорович схватился, тулуп-от принакинул (к вечеру уж шибко холодать зачало, зима подступала), Кузьмовну шумкнул; и обое потихоньку-помаленьку, штоб Матрёшеньку без путя не тревожить, из избы повыскочили, дверь за собой позакрыли и к надворному флигелю кинулись, а, как взошли в него, так обое разом и ахнули. Видют, а уж там-от сиднем Сергей-пимокат за хозяйским столом сидит, а перед ним керосиновый фонарик махонький зажжен; и странно так он об чем-то раздумался, не шелохнется и дажеть никаких телесных действий не производит.

Тут Исидорыч с Кузьмовной не утерпели, но хоть и шепотом, но обое как бы разом воскричали: «Энто как же ты, мил человек, в запертый-от флигель достигнул, да ишшо при запертых изнутри воротах хозяйства-то? Ить ты, вроде, человек-от простой, не колдун какой-нито? С нечистой силой навроде не знаешься, так скажи-объясни, сделай милость, как энто у тебя все вдруг сошлось-получилось?»

Пошевелился тут Сергей-пимокат, встал, потянулся, плечи размял да и отвечает: «Как я сюда достигнул, не ваша, стал быть, печаль – чужих детей качать, и не любопытствуйте об энтом без путя и смысла. Не ваше энто дело по сурьезному житескому счету, а вот таперича извольте-ка выслушать, что я заради Дарьи Кузьмовны да вашей беды нашел-поразведал, а опосля вместях раскумекаем, что нам-от дальше делать-то».

Ну, те, конечно. вздернулися, однако перечить не посмели, сели на лавку рядком и Сергея-пимоката слухать изготовилися.

«Перво-наперво, – он говорит, — доподлинно я спознал, кто такой у тя, хозяин, в дому главный ворог обретается. И не суди меня судом опрометчивым, коли напрямки те правду скажу: пригрел ты на своей груди, давненько пригрел змеюку-полоза, а он-от тебя поперек тела обвил-обдушил да кровя из тебя пьет до беспонятия. И ворог энтот тебе лютейший не на жисть, а прям на смерть, есть Ларька, приказчик твой, друг да соработник, да собутыльник закадычнейшый; и давненько он супротив тебя темную думу носит и часа свово ждет-дожидается, штоб тебе на горло прям как волчара скочить, до хребта его выкусить и кровушку твою лакать зачать!»

«Да быть того не могет! – закричал тут Иван Исидорович прям истошным криком, да вдруг опомнился, видя как Серега-пимокат с размаху по столу ладонью хлопнул и палец к губам приложил. – Ить я ж его подростком худобзделым в дом свой взял, нищету полоротую; всему обучил; денег на него перевел немерено; семейство его, почитай что, от голодной смерти вызволил; сеструху его замуж повыдал и немалое приданое за ей дал… да, Господи мой Боженька, скольки раз я его, сволочугу подзаборную, от больших разборок с работягами да с полицией спасал-выручал, потому как давненько видавши, што он на руку нечист и слово держать, как честный купец, не могет, а беспрерывно, как ужака ползучая, виляет да вертится, покамест ему разделкой не пригрозишь… Да ежели он-от, как и сынок мой, не к ночи будь помянут, супротив меня да пошел, так я, право слово, и жить на энтом свете не хочу и самолично петлю себе на шею накину от единого только омерзения… Да и то: да можно ли посля энтого всего на свете жить и в Бога веровать, коли округ тебя не люди, а голимые бесы шастают? Нет, ты мне, Сергей Петрович, доказательства гони неоспоримые да неподдельные, а то я уж и не знаю, не ведаю, на каком я теперича свете и што мне в таковском роде с собой и с жизнью своей делать?!»

Тут пимокат переглянулся с Кузьмовной, затем усмехнулися обое над таковской житейской простотой хозяина, помолчали чуток всей кумпанией, а потом Сергей-пимокат снова-сызнова зачал свое гнуть.

«Ну, — говорит, — мне вы можете и не верить, дело хозяйское, одначе доказательства я имею ужотка неоспоримые и счас вам их изъявлю. Вот вы скажите-ко мне: имеется ли у вас в городу большущий и новехонький трахтир, «Приманом» называемый, коий, сказывают люди, немалый-от вам доходишко приносит, ась?»

«Да, имеется, об чем речь-то, — Исидорыч отвечает, — вся округа об энтом знает; и я свою кровную собственность, как честный купец, ни от кого скрывать не намеруюсь».

«А коли так, — обратно его пимокат резонит, — так вестимо ли вам, что трахтир-от ваш не сегодня-завтра вашему приказчику как полному новому хозяину перейдет, да по вашей же, якобы, дарственной, кою вы собственною вашей белой ручкой написамши и в торговую палату представимши, и коль скоро вы скорейшим манером тую подложную бумажку с помощью полицейских приставов как-то в само ближайшее время не опротестуете; то, стал быть, имею честь вас от души-от подравить с новым хозяином… Может вам такого показания  недостаточно, так я другие на ейный счет представить могу; и оне, пожалуй што, еще антиреснее будут!»

Замолчал тут Иван Исидорович, ровно онемел, хочет слово сказать, а изо рта прям шип какой-то исходит; и уж тут Кузьмовна догадалася, воды ему поднесла; очухался он мало-мальски; и голосом несчастным и ровно осипшим от услышанного вопросил:

«А что, верные-от у тя, Сергей Петрович, сведения-то; и ручаться ты мне за них как-нито могешь, что энто не поклеп и не напраслина?»

«Я, — отвечает ему пимокат, — сроду пустобрехом не был, окромя всего жизня меня накрепко обучила ничьему слову в простоте не доверяться,  а средствие ему учинять, да по полной, стал быть, обстоятельности. И потому-от я вам напрямки докладаю, что времени у вас, штоб собственность свою без урону обратно возвернуть один, али много два дни и, строчно, строчно я вам говорю, надоть вам в город ехать, а промедлите, так делу законный оборот даден будет, и тогда уж близок локоть-от, да не укусите. Окромя того великое предупреждение вам даю: доподлинно знаю я, что насобрал Ларька-от ваш из округи ораву лихих людишек; и мало-помалу зачали они народ-от достаточный грабить и дажеть, сказывают, одного немалого тальменского купчину жизни решили. Вы про дело Сивоплясова слышали ить? А при ем, сказывают, денег было немеряно; и сам он-от мужик крепкий, могутный и без оружья по делам-от николи не езживал. Однако не уберегся, нашли около Забродихи мертвого, смертным боем битого, без денег, без повозки и лошади, да и в чем мать родила. А полиция-от не слухом, ни духом ничегошеньки не дозналася, и я так кумекаю, что здешние-от задарены подлецами сверх всякой меры, а потому, коль скоро зачнете со своейным работником великую разборку держать, везите приставов из городу беспременно, да притом ораву немалую; и на такой особливый случай-от становому дайте полной мерой, потому как тут дело не то что об собственности, а, может быть, об самой вашей жизни идет».

Тут Иван Исидорович напрягся весь и ровно струна вытянулся да и надрывным таким шепотом провещал: «Так согласен я вроде со всем, что вы, Сергей Петрович, до нас с Дарьей Кузьмовной донесли; и скажу я вам, да штоб вы знали: у самого меня про то немалые думки ходили и про убивство Сивоплясова я-от знаю все доподлинно и давно подозревал, что в округе шибко неладно, да только-от не думал, не гадал, что беда-бедучая так крепко меня с семейством оплела-опутала, што сызнова не знаю, как и расхлебаться-то. И от что я вам скажу: ничегошеньки я за деньги да за собственность не опасаюся, а до смертного страха за жану мою боюся. Вы ить, чай, знаете, что она ужотка последние сроки дохаживает; и давеча мне Дарья Кузьмовна докладала, что роды ей предстоят страшенные, так ить сами разумейте, как муж и отец: каково мне бабочку в таких обстояниях незнамо на кого прикинуть и за деньги биться лететь? Уж я один-то раз так изделал, так чуть, малым делом жаны и робятенка не решился; и второй-от раз рисковать ею да дитятком до смертной тоски боюся. И что ж вы мне в таком-от отчаянном деле присоветуете, дознавальщик вы наш великий, ась?»

Помолчал, помолчал Сергей-пимокат, обратно на Кузьмовну взглянул да примолвил: «А об энтом счас  особливый разговор поведем и все по уму, не торопясь, обмозгуем, лады?»

Посидели за столом, помолчали, и вдруг показалось Ивану Исидоровичу вся картина теперешней его жизни жуткостной какой-то, и в жизни-то энтой, житейской уж ничем неодолимою. Крепко загорюнился он, ажник слеза на глаза выступать зачала: да и впрямь – заревел бы ровно дитя малое во всю мочь, однако ж людей совестно; и себя совсем обессиленным оказать боится. Пригляделась к нему Кузьмовна, вздохнула и тожеть по-бабьи загорюнилась. И вот тут-то, в минуту почти что безвыходную и донельзя горестную, пимокат-от вдруг неожиданное решение подал и почитай что от неминуемой беды семейство вызволил.

«А заберите-ко с собой в город, — говорит, — отца Василия с попадьей его Натальей, поповной Дашенькой и со всем их семейским прикладом: работниками, стряпухою, пономаренком и всеми его народами, коих он с собой взять пожелает. И такой-то ему предлог изделайте, что, мол, пред жениными родами шибко хотите на Церкву, да на семейство его пожертвовать – ну, до помочи по житейским его надобностям, коих у его немало прикопилося. Он на энто с радостью пойдет, коли поездка за чужой счет образуется; да опять же Наталья-от ейная, попадья, сталоть, до денег да бабского обихода шибко жадная и попа похотелками своими донимает, ну, прям до невступности.  Он уж от ее-то готов на стену лезть и бывалоча криком кричит; а и ее понять можно: надо поповну замуж пристраивать, а она на личность шибко невзрачная, прям до отвратности, так они, поповы бабы-то, энти ее уроны хотят нарядами прикрыть и уж так-то на энто надеются, что ажник страмно на весь энтот бабский сыр-бор глядеть-то. Оттого-то попадья любую смазливую бабенку прям до глубины души ненавистью ненавидит самой лютою; и твоей жане, хозяин дорогой, от энтих делов, что за ее спиною деются, тожеть несладко приходится. Однако же, коли ты попу на ейные бабьи прихоти деньги дашь, да немалые, он с великою радостью за тобой хучь на край свету поедет; и вот будет у тя охрана немалая, потому как на такую-то ораву, да исчо на лицо духовного звания, никто из местных побродяг напасть не решится ни при каких обстояниях. Ловко придумано, ась?»

«Ловко-то, ловко, — Иван Исидорович свое гнет, — а на кого ж я тогда жану оставлю? Ить оне, сволочуги, да не посмотрят, что она свои последние бабьи сроки дохаживает, а чего-нибудь да сотворят с ей неподобное. И кто ж ее, сердягу, защитит-от? Разве что Кузьмовну на их с рогатиной как на ведмедя пустить? Так ведь и ее-то тожеть жалко до ужасти… Ить случися с ей да с жаной что бы то ни было ужастенное, дак я и жить на белом свете не смогу, уж так ты и знай, Сергей Петрович, друг сердешный!»

Посмотрел на Исидоровича пимокат, а затем на Кузьмовну глянул и вдруг ровно вздрогнул. Видит: сидит бабка бледная, строгая, губы в ниточку стянула, глаза в его вперила, смотрит, не сморгнет, ровно тотчас за своих ближних помереть изготовилась и уже внутри себя како-то решение приняла.

Вздохнул тут пимокат от всей души, по коленке себя хлопнул и сказал ровно тугим обручем все дело скрепимши: «Ну, коли так, так поезжай, хозяин, с попом бестрепетно, но гляди: два дни тебе даю в городе обернуться на все про все и с крепкою подмогою в Луговое обратно прискакать. Однако говорю тебе еще один наказ в дорогу-то: коли дела все изделаешь по уму да с понятием, домой вертайся ночью, чтоб ватагу всю тутошнюю прихлопнуть на самом раннем рассвете, когда они, понимаешь, храпака будут задавать без понятия… Тут, я кумекаю, вы с приставами, может быть, кой-чего антиресное у их в стайке обрящете, что они либо на случай приберегли, либо сбыть ишшо не успели. А за жану не тревожься шибко-то: как отъедешь, я к тебе на покой всем домом пойду: с жаной, детишками, братовьями – будто спешную работу у тя в доме ладить и дажеть собак-от своих с собой заберу. А собаки у меня знатные, твоим не чета; и вся округа их шибко опасается, потому как они накрепко приучены ворогов за горло брать и сразу наземь валить. А у тя-то, скажу, хозяин, по правде собаченции ненадежные, к тому ж, кумекаю, дурными людьми прикормленные; и потому, бери в дом зверье подходящее, а я те в энтом деле особливый совет подам».

Тут Иван Исидорович вздохнул и разом почувствовал, как с души у его огромная тяжесть разом спала и хотел было по своему обыкновению слегка очищенной принять, как под строгим взглядом пимоката руку от графина отдернул и совсем другой разговор повел.

«Ну, — говорит, – Сергей Петрович, разлюбезный ты мой, уж коли ты все мое дело горемычное так понял, да обставил, то напредки знай: проси от меня, чего только твоя душа желает, ничего не пожалею да ишшо сверх требуемого добавлю. А коли ты от мзды за свои дела отрекаешься, так дозволь тебе добрым другом стать: на жисть и на смерть служить тебе буду как родному брату своему, ладноть?»

Улыбнулся тут пимокат, и впервые Исидорыч с Кузьмовной разведали, что лицо у его простое и доброе, открытое и всепонимающее, а глаза такие глубокие и промзительные, ровно он все тайности жизни постиг, на себе вынес и притом человеком с душою и сердцем остался.

«Ладно, — говорит, — на дружбу с вами я от всего сердца соглашаюся и пусть промеж нас будет то, что Бог по жизни пошлет. А вы, однако, не мешкайте: по утрянке попа подымайте, бричку да кошеву готовьте, да изделывайте все хлопоты шумно, без утайки, как будто давно энто дело вершить изготовлялися; а тут ему и срок пришел. А за мною дело не станет: как только отъедете, так я в сей же час у вас дома окажуся со всею родовою и крепкую вашим домашним защиту выставлю. Только  смотрите: два дни и не дольше никак сроку вам даю, а то девствительно тут многое случиться могет. Ну, по рукам чтолича?»

Встали из-за стола, по рукам ударили, а тут Кузьмовна кричит: «Ты, Ваньша, про Карлу-то, Карлу не забудь, а то Матрёшеньке уж сроки подступают, понимаешь?»

«Да уж, куда денусь-то, не забуду, матушка», — ответствовал Иван Исидорович, и полночная беседа потихоньку-полегоньку стала расходиться, не без опаски, однако, и с особым к жизни вниманием.

Ну, стал быть, расстарался Иван Исидорович по утрянке лихим махом: попа Василья вместе с его родовой снарядил, пономаренка с работниками не забыл, хороших лошадей в коляску да кошеву запряг и дажеть ружьшко с собою хорошо пристрелянное прихватил и рванул в город что есть мочи, чмокнувши Матрёшеньку в ее теплую со сна умильную головку и наказавши Кузьмовне беречь ее пуще глаза.

Во весь дух летели они до места, ажник поп покряхтывать стал и хозяина расспросами донимать: «Ну, куды ты, Иван Исидорович, так без ума торописся-то? Порастрясешь мне бабье, и вместо удовольствиев от покупок-то будут оне по номерам от живота кататься и к чему мне энто, скажи на милость-то?»

«Терпи, батюшка, — Иван Исидорович ему без обиняков ответствовал, — уж коли подрядился странствовать за хозяйский счет, так, стал быть, примай последствия как будто так оно и надобно. Сам знаешь, что я без понятия ничего не делаю и уж, коли поспешаю, так значится так и надобно, прими как должно и не беспокой меня попусту».

Тут отец Василий вдруг присмотрелся к хозяину-то и внезапно поразглядел, что тот шибко не в себе, натянут весь, ровно тугая струна, бледный до синевы и на лице у скул тугие желваки ходунами ходют. «Ох, да не к добру он так весь навострился-то», — только и успел смекнуть поп, как Исидорович вдруг жестко попа вопросил: «Скажи-ко, батюшка, где мне вас разместить, и сколько ты деньжат-от у меня на твои требы возжелать изволишь?»

Поп оробел малость, однако духу не сронил и ответствует: «А сколько тебе, сыно, не жалко будет, одначе поимей в виду: семейство у меня особливое; дщерь на выданье, жена – баба нотная, кажинный Божий день из меня кровя пить изволит, да не по малости; опять же притч надо удовольствовать; иконы и алтарек в церкви пообновить, да окромя всего и ряску новую к Рождеству мне справить не мешало бы; а уж про свечи да лампадное масло, да ладан для паникадила ты, милостивец,  и сам разуметь должон».

«Ух, — думает Иван Исидорович, — и размахнулся ты на хозяйский счет, ну, да ладно, деваться некуда, опять же у Матрёши роды на носу и тут уж сквалыжничать не к чему вроде бы».

Достал бумажник и изрядную сумму отсчитал и без рассуждений и пререканий прямо в белые ручки попу отдал. Тот аж крякнул от такой хозяйской щедрости и никаких вопросов и спросов более не производил, донельзя довольный оказанным ему вспоможением.

Однако добрались до места, разместилися; и тут Иван Исидорович поповскую родову на самих себя прикинул, а сам по делам рванул, ровно рысак необъезженный. Ну, изначала в Торговую палату насалился, а там-то ужо Ларьку-подлеца чуть ли не в собственники Исидоровичева трахтира записывают и в купеческую гильдию (правда, самого низшего разряда) примать собираются. Тут Исидорович, знамо дело, свово аблаката за грудки, крик поднял на все присутствие, документами о собственности трясет, полицию к разделке кликнули…, да ишшо до скорейшего житейского преспеяния кому надо «барашка в бумажке» поднес, словом, к вечеру справили все дело как следовает: Ларькины документы признали подложными; собственность хозяину с почетом возвернули; делопроизводство о мошенничестве зачали и уж в трахтир Исидоровича потянули со счастливым оправданием поздравить и удачное зачало средствия запить. Однако тут прошиблась кумпания: Исидорович денег на выпивон аблакату, стряпчим да судейским ссудил, а сам кричит: «Мне ишшо к полицмейстеру строчно бежать надоть, потому как в округе разбой неописанный; и ежели все дело к разделке не представить, большие беды в уезде случиться могут!»

Ну, ему толкуют: присутствие закрыто уже, крепко обночилось, надоть его дома ловить али уж в клубе за картишками».

«Да везите меня в клуб ужо, — Иван Исидорович криком кричит, — и прям перед полицмейстером за стол сажайте, никаких денег не пожалею, до тысячи ему просадить готов, ежели делу сразу же ход даден будет!»

Те, однако, смекнули, что дело шибко подходящее, много от распаленного хозяйским ражем Исидоровича перехватить можно, да и полицейский в накладе не останется и ишшо при случае отблагодарить может. А коли так, то, где слово, то и дело мигом делается: никто не в обиде – тут и деньжонки, и чинишки, словом, гуляй, Вася, во всю ивановскую-то. Ну, быстренько суютили Ивана Исидоровича с полицмейстером, а тот тожеть не промах мужик оказался: видит, тут прямая  колода: и дело, и денежки, и поправка хозяйству, и по службе большая подвижка может быть.

Полночи толковали, в карты ему Исидорович больше тыщи просадил, коньяком до одурения опились, однако дело решили обстоятельно. Вник полицмейстер, что в уезде девствительно банда орудует; и становой, собака, имя до краев подкупленный; и коль скоро дело так, надоть строчно всех к разделке брать, да не мешкая. Тут под утро, испросивши у совсем одурелых половых содовой да шампанского, скрепил вдруг полицмейстер беседушку со всей непреложностью: «Выезжай, стал быть, завтресь, когда крепко обночится, да для полной картины дела придам я те дюжину ребятушек; и они их и допросют, и срестуют, и на съезжую сведут. Ну, стал быть, ублаготворил я твою купеческую душеньку, али как?»

«Да, полною мерою, Ваше высокородие!» — ответствовал Иван Исидорович и с полным сознанием исполненного долга отправился в нумера спать-досыпать, а уж затем Карлу Ивановича отыскивать и в возвратный путь изготавливаться.

Проснулся наш хозяин однако заполдень, крепко отобедал, посетил одуревшее от купеческих даров поповское семейство и уж затем пошедши женского врача, немца Карлу Ивановича, отыскивать, с тем, чтоб он не отказал Матрёшеньку обиходить и наследнику на свет появиться помочь.

Ну, указали ему половые, где немец-от обретается и от смотрит Иван Исидорович: домик у его небольшой, на отшибе некоей построен, однако во дворе чистота и приглядность необнакновенные; все покрашено и пригнано, ни единая шшепочка без дела не валяется и хорошая бричка прямо супротив ворот стоит, и коняжка в ее впряжен тожеть крепкий, ухоженный и по всем статьям подходящий. «От кабы он и бабье дело также вел, как хозяйство свое содерживает», — успел было подумать Иван Исидорович, как видит, что к воротам какой-то старичок в стеганом ватном халатике правится и, уже не доходя до гостя, слегка визгливым, но требовательным голосом вопрошает: « И кто Ви такой будет, и што Фас в мой дом навело?»

«Должно это Карла самый и есть, — успел подумать Иван Исидорович», — и сразу же отвечать приготовился: «Да я, — говорит, — купецкого звания и немалых денег человек и во всей округе хорошо известный, однако одно у меня счас плоховато изделалось: женка моя молодая первенца рожать изготовилась, а повитуха моя, коя у нас в доме давненько обретается, толкует, что ее-де беспременно кесарить требовается, иначе и она, и робятенок изгибнуть могут. И тут-то у меня вся надежа на бабьего дохтура, Карлу Ивановича, и помочь его при таких-от родах, стал быть. А я человек достаточный и ни за какими деньгами не постою, потому как я шибко женку свою люблю и без ее жизни-от своейной не мыслю».

Старичок-от посмотрел, посмотрел на Ивана Исидоровича да говорит: «Итите в дом и там расгофор иметь путем». Затем ворота расхабарил, потом снова путем прикрыл и на старческих, уж негнущихся ножках тихонько к дому потрусил.

А как вошли они с Иваном Исидоровичем в переднюю, где все так же чистенько и приглядно было устроено, как и во дворе, так завопил он в полный голос: «Лизхен, Маринхен, ленифый дурр, счас мне и костю кофий и небольшой опет, шнель, шнель, корофф!»

И не успел Иван Исидорович и глазом моргнуть, как оказалися они с немцем в прехорошенькой и как стеклышко чистенькой столовой, за столом с крахмальной скатертью, коя вся вдруг оказалася уставленной чашками, подносиками, какими-то блюдами под колпаками, а в довершение всему подали служаночки хозяину и гостю крахмальные салфетки, одну из которых немец ловко заткнул себе за ворот, а Иван Исидорович, не имея такой богатой прахтики без рассуждениев возложил себе на колени.

«Я, — говорит немец, — Карл Иоганн Штуцлер и есть, женскай дохтур, а по фашему  Карл Иванович, а теперь говорить мне прямо: кута ехать нато и сколько Ви мне за мою прахтику тенег тать могете?»

Иван Исидорович обратно все ему повторил и клятвенно обещал удовольствовать, чем может, однако немец в свою очередь его удивил немало: «Что Ви тенег тать можете, я ферю, да только скажу Фам прямо: по фосрасту сфоему я не на кажтую просьпу сфое согласие таю, а только по самому осопливому случаю. И смотрю на Фас и вижу, что у Фас он есть такой, каких ф жизни пыфает мало. А оттого как топрый христианин, кому Бок велел помокать по силе фсякому по нуште его, я поету с Фами, кута скажете. А про теньги я Фас спросил, чтоб испытать и про сепя решил: коли Фы со мною из-за тенег разпираться начнете, то я Фас коню и все. А Ви оказали, что любофф к жене для Фас тороже тенек, а потому я Фам помочь готофф со всем усертием!»

«Ох те, Господи, да какого же ты человека необнакновенного послал на мою нужду великую», — успел подумать Иван Исидорович и, нимало не колеблясь, и в прения больше с Карлой Ивановичем не вступал, отобедал у него малым делом, уговорился с ним о встрече перед дорогою, а затем хотел ему немалый задаток оставить на предмет-от будущих трудов.

Немец, однако, от денег отказался и дажеть руками замахал в возмущении: «Я же, — говорит, — Фам сказал, что ету не по нужте, а за ради помочи, Косподь с Фами. Маринхен, Лизхен, костя профодить, шнель!»

Вышел тут на улицу Иван Исидорович, несколько одуревший от такого приема и свалившихся на него необъятных дел, и вновь поспешил в полицию, дело улаживать, бумаги выправлять, а затем уж к себе в нумера, в дорогу обратную правиться.

Ну, друзья мои милые и любезные, от, скоро сказка сказывается, а дело-то, быват, делается с заминкой да с расстановочкой.

Вот и я что-то долгонько Вам о судьбинушке Матрёшиной не докладала. А вот, таперича-то,  и времечко пришло! И пришло-то оно в ту самую пору полузимнюю, полуосеннюю, когда осень дела свои на земле приканчивает, и зимушка наша, великая, почитай что полугодовая, в свои вековечные права вступать зачинает и властно так и необратимо в своейные крепкие рученьки землю нашу берет-забирает; и быват каждому из людей тая зима – кому с прибылью да ишшо с присыпочкой, а кому – с изъяном да убылью – вплоть до беды неминучей да неотвратимой.

Так и у всех тех, до кого сия история житейская коснулася, в жизни и приключилося – в самом что ни на есть явственном виде и прямом, скажу я вам, как краскою нарисованном обличье, ну,  хучь картину со всех их пиши для полной наглядности.

Так вот: Матрёшенька по приезду Ивана Исидоровича вдруг скоропостижно рожать изготовилася, хотя ей вроде бы по бабским срокам ишшо где-то около месяца дохаживать; и, слава Богу, что на тот случай муж евонный с собой врача Карлу Иваныча, привез. Тут, стал быть, в семействе купца нашего прибавление изготовилося да долгожданное, да любимое, да мужем с жаной выстраданное. А вот уж у Ларьки-то, Ивана Исидоровича лихого приказчика, убыль да срам срамотный попер на всю округу: схватили его приставы прям тепленького, с постели чуть живого от вчерашней пьянки подняли, да тут же в евонной халупе обыск учинили и много чего обрящили занимательного: вещички кой-какие купцов убиенных подняли, деньжонки нашли под половицами да за образами немалые, а главное-то – фальшивую купчую на городское обзаведенье хозяина, каковую ему какой-то охаверный нотарис по знакомству да, видать, за деньгу немалую в городу смастерил.

И от, когда оне, то исть, полицейские-от его, Ларьку-то, к ответу притянули, да крепко так, с тычками, мордобоем и угрозами, то он, падла, особливо  таиться не стал и прямо так им припечатал: «Ну, стал быть, девствительно, собрал я ватагу, штоб купчишек да разную пузатую шушваль к ногтю прижать и знал, что рано аль поздно, энто дело как-то вызнается, одначе думал, что у меня еще како-то время есть до полной разделки с хозяином моейным, да видать кака-то местная сука про те помыслы мои вызнала; и от, опередил он меня, хозяин мой,подлец, опередил уж не в первый раз, … сучье вымя проклятущее. Ах, разъязви его в душу, и почему ж таки  евонная судьба всегда над моей власть берет, ась? Не иначе он слово како-то знает, потаенное, али старая ведьма Кузьмовна ему ворожит и навораживает да так здоровски, что он, падлюка, завсегда надо мною профит свой имеет!»

Те, конешно, его выслушали, поудивлялись таковой лютой злобе человека, никем вроде не обиженного, однако вопрошают его напрямки:

«А скажи-ко, Ларивон, энто чего же ты такими лихими делами займоваться стал? Вроде ничем ты у Иван Исидоровича не был обойден и не уважен по-людски; деньгу через него имел немалую да и подворовать мог завсегда; а хозяин на энто дело скрозь пальцы смотремши. От скажи же нам всю правду-правдинскую: через что энто ты таким бандюганом изделался? Ить разве ты не раскумекал, что рано или поздно могешь по Владимирской пойтить?»

Тот поморщился, усмехнулся как-то криво да и говорит: «Скажу, да вы не поймете, ибо дело энто совсем особливое! Тут ить дело-то все в том, что я бабу его, Матрёшу, до самой что ни на есть страсти люблю, много шибче, чем ея недавно пропавший Петруха любил, да, быть может, вместях со своим папашею, мужем, стал быть, своейным, коий тожеть своейной любовью к ей всем честным людям глаза обмозолил. А коль скоро она бабочка балованная да в большой холе жить привыкшая, то для того, штоб ея из мужнина дома свесть да обустроить как надобно, мне немалые на то деньги потребовалися, да такие, што мои заработки да приработки их , ну, никак не покрывали. Вот и порешился я заради такой-то сладкойбабы на все пойтить, ажник убивством и грабежом не погнушался, поскольку за одну горячую ноченьку с ней мне, горюну, всю жисть свою отдать не жалко, а не то что чужие, ни к чему мне не надобные. Поняли али нет, до чего иная бабья краса да приглядность мужика довести могет?  Да энто ишшо, скажу так, дела малые и никчемушные. А вот, ежели б она на меня ласково взглянула да приголубила, так я б весь белый свет на дыбы поднял и нимало об том не вспокаялся!».

Те, конечно, ужахаются, головами покачивают, по лавкам ерзают, ну, право слово, места себе от удивления найтить в избе не могут.

А Ларька-то, прокурат, смотрит на их с презрением и обратно горько так усмехается да говорит:

«Ну, от, коль я во всем вам признался и винюсь и все бумаги, какие следует у вас тут же подписую, выполните и вы мою просьбушку распоследнюю. Дозвольте-ко мне с хозяином моим, Иван Исидоровичем, словечком перекинуться, пущай хучь под вашим охранением. Сказать мне шибко надобно ему кой-что для его полезное, ежели он, конечно, меня, подлеца, слухать пожелает. Так ить сделайте великую милость и вопросите его: готов ли он приказчика свово в остатный раз повидать али нет? Ну, «на нет», так и суда нет, а вот коли захочет, так и тащите меня к ему без промедлениев!»

Те, конечно, опять-таки выслухали его, посушукались промеж себя, а затем один из приставов из ларькиной лачуги выскочил и все то Ивану Исидоровичу обсказал; и затем вышло полицейским от хозяина повеление: везти Ларьку в дом да с охраною немалою, штоб от его каких-нито подлых каверз не случилося.

Ну, сказано-сделано. Обрядили Ларьку, охраною обставили и поднялись к Ивану Исидоровичу перед ясные очи бывшего приказчика представлять.

 

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.