Ольга СОИНА. Матрёшино счастье (сибирская сказка).  Продолжение 4. С добавлением.

 

Картина 36.

Ну, сидит Иван Исидорович во флигеле, полицейским досмотром весь-то, весь окруженный и обряженный, а на душе у его таково-то муторно, таково-то страмно, как скажи, он всю ноченьку в дурном-от месте без путя водку хлестамши, и по утрянке, стал быть, ему никаковская сука даже опохмелки поднести не догадалася.

От сидит он, морщится, да на стражу свою-то с отвращением поглядывает: мол, как скажи, до какой я, купецкий сын и человек обстоятельный, неподобной мерзости в своей жизни дошел, што на меня мною же выпестованная да взлелеянная сволочь пакостные ковы строит, да почитай что смертной мукой грозит, да как же, Господи ты мой, и жить-то на Божьем свете после энтого?! Думал уж прихлебнуть очищенной для вдохновления, так опять же полицейщина рядом отирается, кажное движение блюдёт…, так вздохнул, скрепил себя уж как-то да и порешил: «Ну, будя малодушествовать-то, чай не баба, да и то Матрёшенька-то моя да Кузьмовна такие духом крепкие бабенки оказалися. А я-то перед ними, тьфу, воробей момлюзный и слизень поганый! Ну, чаго, чаго я встренуть Ларьку-от подлеца боюся, кабуть не он, а я-от пред им виноватый, ась? Чаго, ты, душа моя, вся истревожилася и истрепалася как будто не его, а меня, дурака полоротого и никчемушного, казнить будут! А, ну-ка, восстань Иванушка, купецкий сын, да покажи ему, скотиняке несообразной, силу сильную, да такую, штоб у его, подлеца, вся дыхалка переморщилась и пищея навылет пошла!»

И так он крепил себя и перемогался внутренне, а от того не раскумекал, что его неприязнь к Ларьке вовсе не от трусости и от слабодушества идет, а истинно от сильной и глубокой душевной отвратности, коя  в прямых да честных людях до того крепкой быват, что они-от подлецов и гнусную сволочугу подзаборную, зная всю правду-правдинскую об делах ейных, на дух перенести не могут, смотреть на их брезгают и дажеть рядом с имя находиться отвращаются, а не то что глядеть на их и разговоры и с имя разговаривать. И от того-то, от этой самой душевной отвратности честному да прямому человеку рядом с подлецом, уличенным и явленным, находиться невместно, ибо не всякая чистая душа могет зримую и голимую подлость вынести и каки-то рассуждалки от ея терпеть. Ну, одначе, Иван-от Исидорович, простая душа, в душевных-от тонкостях, знамо дело, был не знаток и в глубинах человеческих, несмотря на возраст и некую житейскую опытность, смыслил недостаточно, оттого и исстрадался весь Ларькина-от прихода ожидаючи да так, что ажник на личность осунулся, что дажеть охранники примечать начали.

«Да не подать ли вам, — говорят, — хозяин любезный, водички испить али уж покрепче чего, а то, вам, понятное дело, такого лютого ворога да наблюдать непривычно, ить это мы ко всему примелькавши, и нам его личность ровно без надобностев».

«Да нет, — уж в который раз, скрепивши себя, им-от Иван Исидорович ответствует, —  тащите его подлеца ко мне без сумления, а я, подикась, с Божьей помощью, ейные сучьи выходки как-нибудь да сдюжу!»

И от как только он энто выразил, как глядит, дверь во флигель расхабарилась, и в морозном облаке на пороге его бывший приказчик разлюбезный Ларька появился, а по обеи его руки-от двое служивых, да ишшо один сзади для крепости обретается.

Смотрит Иван Исидорович на Ларьку и молчит, да только внутри себя весь перекореживается а тот-от помолчал, помолчал да и выражает:

«А, хозяин дорогой, золоченый да серебряный снаружи, а изнутри оловянный как стать, слухай, что скажу тебе и крепко, крепко, матерь твою в качель, на ус мотай, потому как то, что я те счас скажу, ни одна подлюга не скажет из страху пред вами богатеями подлого, а у меня-от страху энтого давно-от, давнешеньки нет, а осталася одна мука великая, кою я тебе счас всю излить намеруюсь. Ить ты думал поди, што я народишко грабил и жизни лишал, за тебя ворога моего истинного, изничтожал по одной подлой жадности да по потребе как нито за чужой счет в люди выползти? Так тебе скажу, то может быть у охвостья, кои со мной темные делишки делали, именно такие планты и были. А у меня вовсе того наоборот и дажеть ровным счетом поиначе. Ить, образно говорю тебе, как и твоим помогаям, без утайки: воровал, грабил и убивал я из-за того, что жану твою, голубку Матрёшеньку, смертной любовью люблю, да только я, дурак отятый, поздненько энто понял; и опять же в энтом страшном и горьком для меня любовном деле твоя-то судьбина отчего-то над моей завсегда верх брала, а я упорствовал сталоть и вот допрыгался ажник до Владимирской.

От, скажи, ить разве ты не понял, што энто я, заместь Петрухи, на ей жаниться сплантовал, да только восхотел энто на общественность выразить, как ты меня перебил, подлюка, и разлюбезную мою, красу ненаглядную, разлапушку и голубушку сизокрылую прям из рук моих вынал? Да где те понять, ты ить выстарился уже, не знашь, не понимашь, што мужик-от молодой да сильный чувствует, когда у его молодая кровь играет и когда он каку ни на есть бабенку лакомую, от всей души жалкует…

Так и обратно невдомек те было, што энто я от злобы и зависти на тя великой до страшенной всё Луговое-от на тя поднял, поскольку думал: «не вынесет он, сучий хвост, людского поношенья, да и начнет куды-то в ино место правиться, а я-то на сборах и хлопотах улучу моменту да бабочку и скраду да так ловко, что ни одна живая душа не дотумкает, и буду я с ей жить да миловаться на твои-то денежки и таку ей любовь и ласку оказывать, каковую она ни от тебя, ни от твово паршивого сынка никогда и не видывала! А тут Петруха, ни к ночи будь помянут, меня опередил, и обратно ты нам за имя в догоню бечь запретил. И надумал я, што как будто кто, особливый, тебя упредивши, тогда как если б я их да догнал, то бабочку твою с собой захватил, и тут только меня все и видели! И от опять твоя, сталоть, судьбина-падла, уже во второй раз надо мною верх взяла; и тут бы мне и остановиться и раздуматься, одначе я никак, ну, никак Матрёшеньку, разлапушку мою, упустить не хотел и новые ковы на тя плести зачал. Ну, разлюбезный мой хозяюшко, докладать мне те все мои обстояния далее или уж те достаточно слухов-то энтих, а то у тя, гляжу, уж вся личность ровно наперекосяк пошла?!»

Сжался опять Иван Исидорович внутри ровно стальная пружина, скрепил себя уж из последней силушки и ответствовал: «Нет, одначе, всё-то, всё договаривай: как плантовал насчет моей жаны и нашу с ей жисть порешить сподоблялся, а я, бедолага, как-нить, да с Божией помощью, твои-от россказни да выдюжу!»

«Ну ин, ладноть, — с высокомерием так Ларька отвечает, — слухай далее, коли на то силешки имеются».

Вздохнул тут Иван Исидорович прям до глубины души, однако как-то да перемогся. И то сказать: назвался груздем, так и полезай в кузов – уж коль решился с подлецом да злодеем прималанды разводить, дак терпи, покуда силушки хватит, делать неча.

«Ну, вот, — Ларька снова свои россказни зачинает, — как, стал быть, Петруха Матрёшеньку скрал, то ты, старый пенек, порешился ея ждать-выжидать да старую курву Кузьмовну слухаться, а я-то, супротив того самого стал девствовать. Перво-наперво разузнал я чрез своих-то молодчиков, куда Петруха-от, сынок, от идиёта-папаши кусок, пристал и каки-таки у них с твоей жинкой, сталоть, дела деются. Ну, обратно, донесли мне, што он бабу твою гвоздит почем зря, сволочуга; а баба-то брюхатая, да исчо прям продать ее намеруется некой жирной торговой гадине за сладкий кус и безбедное житьё. Далее, прознал я, што Матрёшенька того стыдобища не вынеся, сбежала от его, а он за ей поволокся, и посбилися оне обои в некую охотничью избенку лихие времена пережить-переждать. И от собрал я тутока ватагу немалую и в тайне от тебя-то за Матрёшенькой кинулся, да вроде и расчел все точнехонько, а оно, глядь, вовсе не так случилося. Отъявился я на место, ан, гляжу, женки твоейной и след простыл, а куда Петруха подевался – никому и неведомо, как скажи, его дурная сила обняла, скрутила, да под землю и спрятала. Ну, помотался я, помотался, розыск учинил страшенный, но смотрю: ровно обое как в воду канули! И то согрешил: подумал было, што ея, Матрёшеньку-то, Петруха от бешеной злости насмерть вбил, тело закопал, а сам, подлюка, либо сбежал куда-нито, либо тожеть дурной смертью порешился.  От тут-то, думал я, дурак стоеросовый, што коль скоро такая притча случилася, то от меня, любовь моя неизбывная, как-то да отступать зачнет, и сам-от я маненько от чувств пооттухну. Однако, ан нет, чем далее, тем боле меня по Матрёшеньке лютая тоска забирать стала, и уж тут я всурьез стамши думать, раздумываться! Ну, коли она таперича мертвая, так, могет быть, и меня за собой в могилу сманивать зачала…, одначе чрез како-то малое время мне иное на ум восходить приспичило: жива, жива ведь Матрёшенька, люба моя ясноглазая, и, видать, дитенка как-то уберегла и обратно к тебе вертаться изготовилася. И понял я тогда-то, ажник до смертной тоски и горькой муки от любви неразделенной, да яростной, што обратно твоя судьбина над моей верх взяла; и тебе, сволочуге, счастье еще предстоит, светит; а мне, ровно печному огарку, чернеть да истлевать в энтой жизни приходится.

Ну, понявши энто и все внутри себя изъяснив-повыяснив, стал я Матрешеньку ждать-поджидать и супротив тебя ковы подготавливать; и народишко наш лютый на разны пакости подбивать и от опять все случилося как по-писанному: жана твоя возвернулася, ты ея без сумления назад принял и в супружнее достоинство возвел, а, я горемычный, все энто новое твое довольство видючи, давай на тя полицию да деревенских напущать, притом, имея уже деньгу немалую, каковую с твого имени на себя записывать зачал; и от, скажу я тебе, оченно великатно все изделалося, да вот только ты в третий раз-от как-то от меня извернулся да вывернулся, а уж затем про все дела мои прознал; и от стою я пред тобою, дурак дураком, кулик куликом, от горя да крайней муки курлыкаю и ничем-то себе, ничем-от покаместь помочь не могу!»

Тут Ларька приостановился, примолк на како-то время, а затем попросил у полицейских ему водички поднесть; и те с разрешенья Ивана Исидоровича, но с некоторым отвращением то самое изделали.

Испивши водички и стакан об пол хлопнув, он как-то ровно взбодрился заново; и опять на Ивана Исидоровича зачал ровно дурной кочет наскакивать.

«Однако ты, — грит, — хозяин обратно шибко не гордись, што опять жану свою обрел и дитенка от ея ждешь-ожидаешь. Да ить ты, пустоголовый ты пенек, старина неотесанная, рази того в сознание не берешь, што ей-от всего-навсего 19-й годок идет, а мне ровным ровно 25 стукнуло, а тебе-от за сороковник шибануло, што не так ли? Да штоб ты знал, я-то при таком житейском раскладе никакой, дажеть самолютой каторги не боюся, ужом оттуда вывернусь, ползком досюда доберуся, а у тя, старика-задохлика, бабенку сманю и таку ей любовь и ласку окажу, кака ей и во сне не снилася и в жарких мечтаниях не мечталося. Ить ты, поди думаешь, што все мужики-от такие же простомордые, как ты, сиволапый, и ничегошеньки в любовном деле не смыслят?

Ан и нет, хозяюшко ты мой стоеросовый, меня любовным делам да за плату немалую, ишшо дед Евсей обучил-научил и накрепко рассказал, каким-таким манером мужику при бабе свое дело справлять следует, да так, штоб она на его телячьими глазами смотрела и к ему беспременно как кошка ластилась. Ну и ты сам кумекай-то: сбегу с каторги и буду ишшо в полной мужичьей силе; и она, кралечка, после родов-от силу и хочь свою бабью зачувствует, а ты к тому времени аккурат станешь сморчок сморчком, ась!? И што ты в таком-от роде супротив меня мудровать станешь, потому как кровь молодая, вольная, сам знашь, свое возьмет; и тогда уж моя судьбинушка над твоею вдосталь поизгаляется. Одного только всей своей душенькой жажду: штоб Кузьмовна, ведьма старая, к тому времени на тот свет поубралася; и от тогда-то беречь ваш-от семейный покой будет ровно некому. И то сказать: мне-от дед Евсей провещал, что все-то, все бабы деревенские на его любовные прималынды без большой борьбы поддавалися, одна Кузьмовна, когда молодая была, оказалась дюже крепкая и самому Евсею и всем деревенским мужикам в энтом деле здоровский шиш поднесла. А Кузьмовну-от Евсей шибко любил, ну, как скажи, я твою Матрёшеньку, и много чего мне про ее разлихую жистю сказывал, хошь напоследок донесу энто до тя до полной стал быть картины? Только вы мне, сволочуги, ишшо цыгарку сверните, я курну, до тогда за любовь да ласку вашу маленько хозяина разуважу!»

Тут полицейские опять же к Ивану Исидоровичу за разрешением кинулися, он кивнул, свернули Ларьке цыгарку и дажеть прям в пасть подлецу засунули и огонька поднесли. Тот пыхнул дымом, дыхнул раз-другой, отдышался и сызнова зачал Иван Исидоровича костить-донимать.

«Ну, от, стал быть, слухай,  што у старой ведьмы Кузьмовны с дедом Евсеем некогда поделалось, — Ларька Ивану Исидоровичу вещает, — и каку-таку энта ихняя притча значению на мою жизню оказала.

Как Евсей сказывал, по молодости Дашка-от, ну, Кузьмовна-то, была баба шибко красивая, да такая, што хоть и по наружности она на отличку от Матрёшеньки смотрелася, одначе ничем-то, ничем ей в приглядности не уступамши.  Ить ты тако вообрази себе, хозяюшко мой, валенок-от сибирский, завалящий, как-така Кузьмовна была в молодости: высокая, статная, а телом крепкая, в грудях и плечах могутная, ажник мужики примечали, што летом у ея под рубахою бабьей навроде два арбуза средней величины трепещутся и на великий соблазн позывают. Окромя всего того была она волосом чернявая, да волос-от крупными кольцами ажник завивался весь, и косы у ея до подколенок падали бывало. Да ишшо, скажу тебе, была у ейных волос одна особинка, кою ту Евсей разглядел-упамятовал; и всю-то жисть, всю она ему во сне мерещилась. «От, — толковал нам, мужикам Евсей, — углядел я как-то, што у Дашки волос-от весь ровно красной медью али рыженкой отливат, ровно как у змеюки кольца, да увидел я то диво дивное когда у ея на покосе платок-от с головы поснялся; и вся она ровно огнем вспыхнула!» да притом была Дашка на личность как-то бледно-смуглявая, ровно кость слоновая, старинная, а брови-то черным-черны и ажник у переносицы сходилися. Притом глаза-то у ея, как и у Матрёшеньки, тожеть были необнакновенные, однако же, Евсей сказывал, уж совсем в ином роде. От как-то при черных-то волосьях были у молодой Кузьмовны глаза-то светло-ореховые, каки-то ажник золотистые, да и с прозеленью, ровно у породистой кошки, притом ресницы-то такие были агромадные, што, сказывают, Дашка, шутки ради, трое спичек на их клала и вверх веки, сталоть, подымала, а они держалися и не падали. А уж што касаемо губ, шшек, али иной бабской пригляды, то, опять же, Евсей говорил, што прямо смотреть ей на личность, то исть, не смаргивая, было-к тяжело до необнаконовенности, потому как, ну, дажеть плохонький мужик али баба нашенская, злая да завистливая, никаковским манером такую ейную обличность без какого-то нутряного  трепета вынести не могли; мужиков-от она ровно наскрозь обжигала, а бабенок, считай што, в бесчувствие вводила: сначала пялются на ея без путя, ровно оглашенные, а потом от ненависти прям до судорог заходятся.

И вот ишшо, дед Евсей сказывал, дана была молодой-от Дашке выходка совсем занимательная, ото всех баб, снова скажу, прям на отличку. Вот, ежели, к примеру, Матрёшенька ровно пава выступает и ни одна жилочка у ея не колышится, то Дашка-от, стерва проклятущая, супротив того, шла, да всеми своими телесами ровно песнь каку-то играла: и плечи у ея, и груди, и, стал быть, бедра молодые, крепкие завсегда ровно подрагивали да так призывно и сладостно, што, бывалоча, в воскресный-от денек с одного конца Лугового – на другой кричалка идет: «Дашка с Федьшей в церкву правятся!»; и заслышав то, вся холостежь деревенска и мужики женатые, бывалые, ровно к смотрителеву приезду изготовляются и по обе стороны нашей главной улицы, ровно солдаты на плацу, навытяжку стоят. А Федьша, ейный мужик, тожеть был как ты, дурак полоротый да малахольный, любил ея без памяти, наряжал ажник как куколку и никуда-то, никуда от себя не пущал, берег и гордился ею ровно совсем без понятия. Да сказывал мне Евсей, как у Федьшы-то деньги появилися, да знатные, так сразу завел он Дашке, ведьме рассейской, таку-то шубейку кунью, юбку золотым позументом шитую да шаль всю в красных розанах и васильках голубых. И от шла энта Дашка, во всей энтой сряде, в шубе рыжеватой, дорогой, малиновым бархатом с переливами покрытой, да в сапожках, тожеть красных, да на каблуках, кои у нас бабы сроду не нашивали; а рядом под руку с ей Федьша: высокий, могутный, да на личность красивый, в романовском полушубке и в бобровой кубанке красным бархатом покрытой – ну, прям картина картиной, ровно царь с царицей али король заморский с королевной, скажешь нет, и то отчасти в разумение войдешь, подумавши: ну, каки-таки силушки нужны народишку нашему заскорузлому, в трудах и заботах измятому, штоб такие погляденья вынести? Да я так те прямо скажу: как представил я все энто в своейной голове, так дажеть и волком завыл, а людям-то, людям каково энто вынести, да ишшо ежели память у их на энти выходки какая-нито осталося; а ты на ихних глазах, завидушших, почитай, то же самое начал с Матрёшенькой вытворять, ась? Понял али нет, почему тя с жёнкой твоейной до самой глубины души народ возненавистсвовал, потому как хучь краешек да совсем иной жизни ты пред имя показал и выставил и по-иному на мир-от глядеть научил. А жизнюка-то энта, притом для всех деревенских, вовсе недоступной оказалася, так как же им не бесчинствовать бесперечь и зубьями на вас не скрипеть? Тут ить тайна великая человеческой природы скрывается и понять ея к жизни приглядливым отнюдь не каждому дано, разве токо таким знатокам в человеках, как Евсеюшко, а таких-то в нашем народе оченно мало водится.

Да и опять же, Евсей дале толковал, што у баб, кои великой красой одарены, она ить совсем быват разная, и куды как отличное друг от дружки на людей действие производит. Так-от у молодой Кузьмовны  красота грозная и победительная была, каковая, может, у цариц или великих княгинь является, да ишшо, могет быть, раз в тысячу лет, а то и боле. Оттого-то и смотреть на ея простому народу оченно бывало тягостно, прям скажу, до невступности, ибо пред ей он себя-от как бы напрочь терял и душой начинал труситься; а когда Дашка с глаз его-то поубиралася, то, сталоть, дикой злобой наливался, ажник до бешенства. Да оттого-то, оттого все мужики луговские хотели Дашку ссильничать, а бабы ея крысиным ядом аль травами горькими свести-извести, да-от только ничегошеньки у их не получилося, потому как молодая Кузьмовна при всей красе своей для простого человека вовсе немыслимой, жуткостно сильная духом и умом была, ну, прям, язви ея в душу, царица морская, коя, грят, в наших великих да мощных Сибирских  реках живет-обитает, да в окиян-море чрез них плавает, и кого хошь карой карает, али либо дарит да милует. Так вот: сорвавшися на Кузьмовне, оне, народы-то, на Федьше, ея мужике, в полну меру отыгралися, об чем речь у нас позже пойдет.

И далее, Евсей толковал, вот и суди сам-то, кака страшная и победительная сила у бабьей красоты быват, што повсеместно людев с ума-разума сводит, да сничтожает. Так от Дашке-то дана была от Господа краса властная, преклоняющая, победительная и меж тем до смерти к себе влекущая, што всякому, всякому-то пущай дажеть самоничтожному мужику-захрюке хотелося ея смять да растоптать, да принизить как-нито, либо пасть пред ея на коленки и, как щенку паскудному, выть да о бабьей милости из жалости просить-умолять. И коль скоро Кузьмовнина краса людев либо преклоняться и падать пред ей ниц, либо изничтожаться до совсем уж неподобной мерзости побуждала; то Матрёшенька-то, прелесть необнакновенная, совсем поиначе на народишко девствовать зачала. И уж, коль скоро, дадены ей были Богом, стати особые, душу пленящие, то всяка-то, всяка душа, кою она красой своей себе в полон берет, к ей, родименькой, ровно птенчик к матери прилепляется и великую-то, великую и необъятную жаль к ей и нежность в себе чувствовать зачинает, без каковой ему и жить-то на энтом свете ровно незачем. И услыхавши от деда Евсея, знатока бабьих статей великого, сии провещалки, я, скажу тебе, в тую же минуточку точнехонько их в себе спытал, и, сталоть, постиг, што я, Матрёшеньку, кралечку мою и ясочку, до того люблю и жалкую, што за един ея ласковый взгляд жизнь положить готов и мне-то, мне, могет быть, подлецу и лантрыге, энто вовсе не тягостно, и насупротив того, легко и радостно!»

«Ну, да брось ты, темнило темнить, — тут уж Иван Исидорович себя не сдержавши воскликнул, — про каку-таку ты смертную любовь толковище развел, коль скоро ты есть  подлец самый што ни есть отвратный и убивец, руки и душу свою людской невинною кровью измарал, да ишшо, погань ты немыслимая, какого из себя великого любодея принародно, не стыдяся меня, мужа Матрёше законного и твово извечного благодетеля, представлять издумал!»

Тут Ларька усмехнулся, губы гузкою свел да Исидоровичу и ответствует: « А ить ты, великий купец, совсем я гляжу, ума недальнего и в тонкостях житейских ничо не смыслишь, ровно куренок. Да и то, где ж тебе  о глубоком и вечном мудровать-то: книг духовных ты не читамши, писем любовных не писамши и с людями в житействе опытными ты, опять же, никаких дел не имевши. Да разве ты, денежный мешок да пустая дурья башка, барыши да счеты-расчеты усчитывающая, могешь знать и понимать, што такое есть великая, ажник до смерти за душу берущая, любовь? Али ты, простомордый, в вечных книгах не читамши, что любовь-от сильнее смерти, и уж тот, кто, стал быть, сильнее сильного любит, тот в энтой жизни совсем ничего не пужается, понимашь ты энто, пенек стоеросовый, али как? Да ить таковая любовь, штоб ты знал, всю-то, всюшеньку жисть за человеком идет невступно, как скажи, мне дед Евсей говаривал: «От уж жисть моя, Ларьша, минула и на пыль изошла, а, веришь ли, чуть не кажинную ночь я, горюн, пред собою молодую Дашку как на ярком свете и светлом дне вижу, руки к ей тяну, да достигнуть не могу и бывалоча в горьких слезах просыпаюся. Оттого-то я, от неутоленной любви, грит, таковский до бабов злой ходок стамши и видать жить мне с энтой мукой вплоть до смертушки!»

«А я, со своей стороны, тебе скажу-доложу, велик купец, Матрёшенькин муж, што и я, ровно дед Евсей, опять же до смертного своего часа все споминать буду ея, Матрёшеньки, любви моей вековечной, глазки нежныя, походку лебединую, да то, как она, голубушка, на мир-от глядит, ровно душу свою в него на золотом подносе несет! Ай и, ладноть тебе про любовь слухать, пуста душа твоя и не могет ваша подлая порода, купецкая, про великую-от любовь, каковая по особому произволению судьбины человеку раз в жизни дается, што-либо сурьезное знать-понимать! Вот лучше слухай далее, как Евсей-от с помощью Дашкиной родовы ейного мужика, Федьшу, до смерти извел, когда она ейну любовь отвергла да ему, считай што, в душу наплювала!»

И от только он энто вымолвил, как дверь во флигель настежь расхабарилась, и в проеме Кузьмовна обрящилася, да вся красная, растрепанная, как скажи, она како-то великое стражение держала. Глянула на всю энту картину да как заорет на Ивана Исидоровича дурным криком: «А, ну, сказала те, кончай прималынды с энтим подлецом разводить! Ить у бабы твоей решающий час подошел: то ли жить ей далее, то ли на тот свет правиться! Уж  Карла все свои уменья приложил, а не могет пока средствие найтить, и, почитай што я на волоске держуся. Пошел, пошел счас немедля в Матрёшину горницу да читай там на коленях пред образом Пресвятой Богородицы «Семистрельная» пятьдесят раз «Богородица, дево, радуйся», а там, што уж Бог даст!»

«Да я, матушка, тую молитву нетвердо знаю», — пытался возразить разрозовевший весь Иван Исидорович, но, опять-таки, Кузьмовна воскричала на него в великой ярости: «Спомнишь, Господь научит! Ить дитей они, прости Господи, делать научилися, а Бога об их помолить так нет у их никаковского разумения! Пошел, я сказала, да истово молись-то, а то, неровен час, вдовцом изделаешься!» Ну, сказанула, да ишшо ногой от злости притопнула, да и была такова.

(Продолжение следует)

 

в

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.