ОЛЬГА СОИНА. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Картина 38.

 

Ну, от, стал быть, доплелся Иван Исидорович на дрожащих ногах и беспрестанно спотыкаясь до Матрёшиной горенки и там уж совсем себя не жалея прямо-таки рухнул пред образом Богородицы «Семистрельная», да и дажеть не то что рухнул на колени, как Кузьмовна велела, а просто-таки всем своим телом пред ней простерся, да и зачал жану свою вымаливать и выплакивать.

Тут уж он хучь и был мужик крепкий, да и напрямки вам доложу не шибко штоб верующий, одначе так его проняла нависшая над ним беда страшенная («А ну, как девствительно подомрет бабочка, да за ей и дитенок отправится, так как же я тогда на свете энтом жить-то буду, ась? На што мне тогда и деньги-то, и богатства, и почет, да рази вся энта житейска подлость хоть одной улыбки Матрёшеньки стоит и приветного ея личика? Да ить я, ежели ея горенку пустой тогда увижу, то видит Господь, не сдюжу: руки на себя наложу и тут же на потолочной балке повешуся, ох, горемыка я вековечный!, — заходилась вся душа Ивана Исидоровича, и сотрясался он от горчайших слез никогда до сих пор даже при похоронах вроде бы и любимой им Аксиньи никогда ране не испытанных).

И заходилось в ем ажник до внутренних судорог сердце, а в уме, много чего в жизни обмозговавшем, спытавшем и вынесшем, только одна-единая мысль билася и держался за ее Иван Исидорович как утопающий за последнюю житейскую соломинку: «Ох, да заступи, оборони, Пречистая Матерь Божия, Заступница Усердная, мою голубицу Матрёшеньку! Заступи, Всепетая, покрый ея от бед и напастей честным своим омофором! Прости ей грехи ея тяжкие за великие ея страдания и скорби, очисти смертною мукою и яви мне жану мою воскресшую и жизни сызнова радующуюся! Заступи и оборони ея от злости людской и зависти, от нечистых похотений  на красу ея Богодарованную и дай Ты, Матушка Всепетая, ей житейской прохладушки, штоб жила она, чистая и беззлобная, бед не знаючи, и людских подлых ков не видючи! Да Матерь ты наша, Страдалица Вселенская, тебе  тожеть все муки женского естества известны доподлинно, так будь же Ты нам, многогрешным, Скоропослушница и быстрая в бедах Заступница и Утешительница! Заступи и оборони ее и дитятко, а со мной, ну, право слово, как хочешь, поступай, лишь бы они по земле ходили да радовалися!»

И от так он плакал, так внутри себя Матери Божией жалился и просил Ея невступно о Матрёшеньке, што в какой-то момент как бы сознания решился, глаза закрыл, внутрь себя ушел, затих и как бы зачувствовал, што пред глазами его, то есть в кромешной-то глубине, бессветной как бы золотая искра мелькнула, а от нея после дорожка золотая пошла блескучая, и малое светоносное сияние вокруг себя породила.

Подивился Иван Исидорович таковому обстоянию, а затем вдруг восчувствовал, что в душу его покой нисшел и како-то особенное спокойствие сильное, властное, никогда им зараньше не спытанное; и понял он вдруг тогда, что како-то решение его мукам готовится и скоро оно придет и на свет Божий выплывет; и от надоть энто решение как-то принять и вынести.

Тут он на колени привстал пред образом, земной поклон положил и вознамерился с пола подыматься, да обнаружил, што его ноги не держат, подкашиваются и руки дрожмя дрожат.

«От, — подумал он, — в жизни своейной ни разу так ни маливался, што душа ажник чуть от тела не отлетела, да видно пришлось за ради любимой-то, незабвенной и до последнего смертного вздоха желанной все это снести да вынести», —  как вдруг в дверь неожиданно кто-то застучал, да так нетерпеливо и требовательно, что не успел Иван Исидорович просителю дать разрешение в горницу взойтить, как дверь вдруг разом дрогнула, пораскрылася, и на пороге вдруг чудным-чудное видение возникло.

Смотрит Иван Исидорович и глазам свои не верит. Стоит на пороге Кузьмовна да так улыбается, что у ей на личности прям каждая морщиночка от великой радости дрожит и светится, а рядом с ей на тонких ножках, кои у него тожеть как у Ивана Исидоровича дрожмя дрожат, Карл Иванович обретается; и вся старческая и добрая его наружность прям вся от восторга трепещется и от седой и растрепанной его головы ровно серебристое облачко плывет.

«Ну, что с женкой моей деется?» —  хотел было вопросить Иван Исидорович,   да не смог и чует, что голос у его внутрях прервался и изо рта ровно какое-то мычание идет.

Видит Кузьмовна, что настрадался хозяин сверх всякой меры и ежели его счас не утешить, то его, неровен час, паралик шибанет, и оттого тихо так, ласково, с бабьей слезой в голосе пришептывать зачала: «Да Ванюшка, друг сердешный, опросталася, наконец, Матрёшенька благополучно; Карла Иванович дитенка вытащил, липерацию ей изделал, кровя бабские остановил; и жива она, слава Богу и Матушке Заступнице, и дитятко тожеть!»

Тут Иван Исидорович сначала не сдержал себя и возрыдал от полной души, а уж когда проплакался и слутшело ему; и Кузьмовна, старая прокуда, очищенной поднесла, вопросил: «А кого Бог послал за наследника?»

Засмеялась тут Кузьмовна, с Карлой Ивановичем переглянулись, поулыбались на хозяина, а потом тот тихонько и с расстановочкой ему говорит: «А теферь я магу Фас здрафствовать с киндером, потому как Ви сей момент есть фатер наилутши мальтшик; и он очень хорош родився и много Фам с ея муттер радости даст в жизни. А муттер ея есть, майн Готт, очень блакородна фрау, софсем как моя покойна либе Гретхен; и я думаль, что она и киндер толжны жить и много просил майн Готт, и Он мне помог!»

«Ох, — вскричал тут от всей души Иван Исидорович, — да чем же мне тебя отблагодарить, дорогой ты мой человек, благодетель ты души и сердца моего!? – и полез было в карман домашнего сюртука за бумажником да еще подумал: « А хватит ли наличных-то? Да поди надо в банку в уездный посылать….», — как немец его обратно удивимши.

«Нет, говорит, — торогой хозяин. Мне за мой либе фрау и ея киндер никакой теньга не нужен, Готт мне помог, и теферь я этто помнить буту до конца своей жизни!»

«Вот чудеса-то какие! – опять-таки подумал Иван Исидорович и растерялся прям до изумления, как вдруг Кузьмовна, этим моментом проникнувшись, ему свою помощь подала.

«Так, Ванюшка, голубчик ты мой, — ласково так и приветно она ему говорит, — окажи милость Карле Ивановичу каким-то подарком за великий его труд и дарованье целительное, прям скажу, от Самого Господа ему дарованное, да такой подарок ему подари, штоб беспременно кажный божий день тебя добрым словом поминал и на его глядел-поглядывал да от души радовался. Примешь ли ты сердечный дар от хозяина великодушного, Карла Иванович, спаситель наш и целитель, ась?»

Немец поглядел на них, поулыбался, потом глаза к небу возвел: «Ах, майн Готт! – говорит, — ната взять, если этта вещь мне о майн либе Гретхен напоминат бутет!»

«Ох, и задал ты мне задачу, туды тебя в качель, — подумал было Иван Исидорович, как видит, что Кузьмовна встрепенулася, подернулася и на второй этаж дома в кабинетик к хозяину вместе с ним направилась, где у него под великим запором и хранением деньги и ценности обреталися.

Ну, открыл Иван Исидорович свой кабинетик, взошли они туда и стали евонные  ценные вещицы перебирать и рассматривать, кои у всякого приличного домохозяина на черный день припасены. Достал тут Иван Исидорович папиросницу серебряную, богатую, позолоченную, перламутром и слоновой костью выложенную и Кузьмовне подает: гляди, мол, мать, каково подаренье-то?

Та взглянула, нос сморщила и говорит, как печатает: «Не то, Ванюша, бедновата вещица-от и вид у ея какой-то больно расхожий. С таковыми-от прикладами купцы по трахтирам жируют, а для такого-то особливого подарка, ну, никак она не гожается!»

Покопался обратно Иван Исидорович в своейных тайностях и богатую позолоченную шкатулку, самоцветами да жемчугом изукрашенную, сызнова Кузьмовне подает.

Та ее взяла, в руках повертела да и говорит уж с некоторым раздражением: «Опять же, Ванюша, не то подаренье, мелковато и не по услуге великой дадено будет. Да ты уразумей, матерь твою за ногу, што тут дарить надо самым, што ни на есть наилутшим, каковое в доме есть, а не пустяками да мелочовкой отдариваться, потому от, што он твоей жинке не токмо што жизню спас, но и, да штоб ты знал, дурак стоеросовый, всю ея родильную способность сохранил и восстановил, так што она, как силушки в себе прикопит, ишшо тебе ребятенка принесет, а то и двух. Да окромя всего он мальца-то от верной смерти спас: крупенек был плод-от, головенка большая, плечики широкие, да лежал в ей неправильно; так порвал он мамку-то на свет порываясь, одначе Карла как-то уж с Божией помощью да видать по предстательству Царицы Небесной его вынал, и Матрёшеньке кровя остановил и всю дальнейшу над ей липерацию произвел. Так ить помысли: рази можно тут сквалыжничать, ась? А и ладноть, коли нет на то у тя широты души, так я ему свое подаренье принесу, да такое, што ты от стыдобы разом под лавку сразу сверзишься. Понял, куды ветер дует али как?»

«Да, понял, понял, матушка», — сказал крепко перетрухнувший Иван Исидорович, — и достал из самого угла своего сокровенного делового сундука золотые мужские часы, самолучшей заграничной работы, с боем, цепкой, репетиром, богатой резьбой изукрашенные и с крупным камнем-бриллиантом в крышку вставленным.

«Ну, ладно ли будет?» – спрашивает, а сам весь от Кузьмовниных-от увещаний багровой краской стыда покрылся.

«Это ладно, это можно чести приписать, — Кузьмовна ответствует, — да только ты ему это не в руки ему сувай как, прости Господи, мужику очумелому, а в каку-нито коробочку положи, да ленточкой Матрёшиной обвяжи, да с поклоном и лаской подай, как хорошие приказчики в добром месте делывают, а я погляжу и коль что ни так, исправлю!»

Ну, сталоть, изделал подарок Иван Исидорович в лутшем виде, покрестился пред иконами, вздохнул да с Кузьмовной к немцу и направился.

Смотрят, а тот сидит за столом, голову старческую, серебряную на ручки сложил и уж дремать от усталости зачал.

Тут оне его аккуратно разбудили, в сознание ввели и Иван Исидорович с земным поклоном ему свое подаренье отдает: мол, владей Фаддей моей Маланьей.

Тот коробушечку взял, раскрыл ее, да как вскрикнет: «Ах, майн Готт, какой потарок феликолепный! Ай, федь майн либе Гретхен точно такие мне шасы швейцарские покупить хотела, та не успела, потому как в муках умерла, когда Маринхен рожала! Ай, в этом Готт и Сила Его! Этто чуто великое!»

Тут он расплакался ажник до возрыдания, а сам все часы гладит и к себе прижимает. Видя такое дело особливое, Кузьмовна их ему на груди пристроила, а Иван Исидорович всю тайность подарка ему раскрыл-показал, а немец-то, немец не столько подарку радуется, а все свое о покойной жане толкует: «Ах, Гретхен, майн либе фрау, ты меня из мокилы вспомнила, и феликий знак о себе потала. Нато, нато теферь Маринхен замуж отдать, а то я фсе не ферил ни ей, ни ни жаниху ее, а сей момент решаюсь!

Ах, Гретхен, Гретхен, майн кляйне фройлен!»

Видя уж, что немец так расчувствовался, что дальше некуда, да посмотрев внимательно на Ивана Исидоровича велела Кузьмовна, штоб, так сказать, счастливое дело благополучно запить строчно на стол обед готовить; и когда стряпухи обед собрали и суетилися, вдруг хозяин свою просьбу подал-обозначил.

«А нельзя мне, — он Карлу вопрошает, — жану свою повидать, да, стал быть, роженое дитя увидеть и отцовское благословение ему преподать?»

«От нельзя пока, — Кузьмовна вместо Карлы ответствует, — спит она, сердешная, от страшной родовой муки изнемогшая, и будить ее не след; и дитё спит подле мамки умытое и накормленное. Вот погоди чрез како-то времечко, проснутся, голос подадут, и сама я тебя к им сведу, и все, што надобно изделаешь».

«Ну, ин, ладно, — согласился на добром совете Иван Исидорович; и вот воссели они все втроем за богато убранный стол, стали пить, есть, угощаться, друг друга с благополучным исходом большого и страшного дела поздравлять, да в душевное равновесие житейское приходить.

 

(Продолжение следует)

 

1 Comment

  1. Люси

    Слава Богу, разродилась!

    Reply

Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.