Ольга СОИНА. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Картина 39.

 

Уж и не упомнил Иван Исидорович, как он после радостного пированья во славу Матрёшеньки и сыночка новорожденного почивать отправился, и кто его до постели довел, раздел-разоблачил, чистейшее постельное белье ему расстелил да ишшо теплым пуховым одеяльцем хозяйские ножки, от многих трудов и житейских скорбей приуставшие, ласково так и с милой житейской заботой принакрыл. И от ничего-то ему в эту счастливую ночь не снилося, однако же, как бы в тонком сне али сонном мареве чувствовал он, как все, ровно в кукольном театре вокруг его меняться зачинает: люди какие-то новые, невиданные ранее объявляются и како-то свое-от житейско место с им рядом занимать зачинают; стены дома-от растут, раздвигаются как бы сами собою и вокруг спящего как бы иная совсем обстановка возникает; а заместо пола дорога под ноги стелется и по бокам ея каки-то леса и степи невиданные и ране Иваном Исидоровичем в житейских странствиях вовсе не встречаемые. Да и обстоянья каки-то опять же обозначилися вовсе ранее неслыханные: то людей вдруг увидал с ружьями в одежах диковинных: то ли солдатских, то ли арестантских; то толпы народа оголтелого, озлобленного в дикой ярости куда-то бегущего; то снегом заметенную могилу безымянную в дальнем лесу; то стаи воронья над Никольской церковью в Забродихе кружащуюся; то мешки зерна ярового, золотистостого на кровавом снегу солдатскими штыками истыканные… и прочее такое, ни с чем несообразное… а главное-то: так это то, што среди всего этого хавоса Матрёшенька стоит да вся исплаканная с робятенком на руках и ишшо один робятенок за подол ея держится и ревмя ревет… И среди всего энтого безобразия-от Ларька аки драный пес кружится и все на Матрёшеньку кинуться норовит, да злющий такой, што ажник зубами клацает… И так явственно все это Ивану Исидоровичу привиделося, будто это и не сон вовсе и не особое забвение от трудов да мирских забот, а некое особливое провещание из миров иных пришедшее и ровно тонкой духовной пеленой  его душу заткавшее: смотри, мол, и бди, ибо пред тобой книга жизни воочию открывается, а ты, опять же, не суемудрствуй, а ея прочитать сумей!

Защемило тут сердце у Ивана Исидоровича великой и страшной болью, никогда им зараньше не испытанной, дажеть когда избу свою без Матрёшеньки опустелой увидал – восчувствовал; и вдруг понял он одномоментно и до самой што ни на есть глубины души, што энто опять к ему судьба его вековечная в гости навязалася, и свои ему житейские карты снова-заново пораскрыла: то исть – гляди на мои задумки, хозяюшко, гляди, смекай, на ус мотай и в грядущее не с надежей, а с великой опаской всматривайся. «Ну, спасибочко, коли так, — Иван Исидорович  в глубине сердца своем порешил, — будем жить таперича не в простоте, а с оглядкой, да в каждое житейско дело входить с рассуждением, потому как, по всему видать, а особливо по бесперечь оголтелой людской злобности, времена надвигаются лютые и надоть к им применение поиметь. Ну, а пока будем жить, как Бог пошлет, да без уныния!»

Утешив себя энтим размышлением, зачувствовал он вдруг, как вокруг его все посветлело и опять по стенам и потолку избы ровно золотистые искры заплясали. И только не успел Иван Исидорович таковому малому житейскому чуду подивиться, как слышит, што в дверь скребется кто-то да таково упрямо и настойчиво. Ну, хозяин тут шумнул: «Идите, мол, я уже встамши ото сна-то, — как видит на пороге Кузьмовна обозначилася да такая красивая, нарядная и приветливая, какой ея Иван Исидорович и не видел никогда.

Смотрит: на бабке платье алого шелку дорогими кружевами изукрашенное, под ним подъюбочник батистовый, крахмальный, по полу ровно складками гремит, на голове кружевная косынка заграничной работы, тонкая, да вся золотым позументом и жемчугом уложенная, в ушах золотые серьги как жар горят и такие блескучие, што от их по избе ровно искры летают, а на шее цепка золотая, широкая, а на ей медальон с гравировкой и опять-таки в оправе из золотого кружева, работы тончайшей, никогда Иваном Исидоровичем не виданной.

«Ай да Кузьмовна, старая прокуда, откули ж у тебя таковые уборы разъявилися, ить их носить как великой барыне, али ажник самой княгине допустительно», — не успел подумать Иван Исидорович, как увидал на руках у Кузьмовны сверточек весь в крахмальные простыньки, одеяльце да кружева укутанный, а оттуда из сверточка, сталоть, какое-то кряхтение доносится, да причмокивание, да како-то особенное воркование, будто некто в том свертке пребывающее особливое знамение о себе подает.

«Ах, какие мы хорошие да любезные, да все в папашеньку уродилися, — Кузьмовна вдруг поет-выпевает, притом каким-то голосом особым нежным, трепетным, каковым-от Иван Исидорович опять-таки от ея сроду не слыхивал, — да взгляни-ко, Ваньша, на сынка Богодарованного, да благослови его, да Бога за него поблагодари да Царицу Небесную, а то я уж, старая, не знаю, куды себя от великой радости деть, ить истинно вы с Матрёшенькой внучка мне родили, и таперича я не обсевок в поле, бобылка несчастная, а семейская бабка и никуды от вас и дитя я не денуся вплоть до смертушки!»

 

С этими-то словами да с поклоном подает она Ивану Исидоровичу сверточек, а там, смотрит он, мордашка розовая, пухлая, с хороший мужской кулак выставилась, а к ней глазки круглые, голубые, как весеннее небушко, да прядка русых волосиков на крутом упрямом лобике топорщится, и носишко, и крепкий, как молодой боровичок подбородочек, в каку-то особую обличность образуются, каковая папаше новоявленному будто бы без слов говорит: «Ну, от, явился я на свет Божий, ваше порождение, а от теперь-то никому я себя в обиду не дам, так-то, знайте все!»

«Ох, — подумал тут Иван Исидорович, — сынка свово второго, Матрёшенькой роженного рассматривая, — да ты и впрямь купецкий сын, кремень мужик будешь, и карахтер у тя много крепче моего объявится, да и впрямь тя не замай никто, а то худа да беды натерпишься!»

И только он успел так-то подумать, как видит в глубоком изумлении, как из пеленок маленький такой-от, да крепкий кулачок выпростался и вдруг отца за большой палец ухватимши, крепко так, уверенно, с каким-то особым сыновним правом и достоинством: мол, я это, сынишко твой долгожданный, папашенька, и теперя ты меня и карахтер мой любить и понимать должон!

«Ах ты, Господи, — да энто он, дитенок-от, здоровкаться с батькой лезет! — воскричала тут Кузьмовна, — ну, Ваньша, от сыночек-то у тя прям диво дивное, чудо чудное, недаром он-от тяжело рожался так, ровно судьбу свою прозревал нелегкую, а теперича решился ея силой да боем встренуть, и тя к тому ж позывает! Ну, здоровкайся с им, отцово целование и крестное благословенье ему подавай, а потом уж ко мне его поотпусти, а то я, право слово, и минуточки без его жить не могу, до смерти по детскому запаху да теплу дитячьему истосковалася!»

Поцеловал папаша дитятко, покрестил его и смотрит: разжал тот кулачок и улыбнулся ему да таково приветно. «Сын ты мой, сыночек истинный! – Иван Исидорович тут прям в слезах прошептал, — живи на белом свете, нас с мамкой радуй да род наш продолжить умей, вот таков тебе при рождении твоем отцовский наказ и благословенье!»

Ну, помолчали тут они обое с Кузьмовной, повздыхали, от чувств принахлынувших, в себя пришли, а вдруг она сызнова Ивана Исидоровича пытает-вопрошает:

«Ну, што, угодила те женушка мальчонком роженным?»

«Так угодила, матушка, што слов нет, — новоявленный папаша ей ответствует, — мой это сынишка, по всей выходке вижу, да только видать много крепче меня карахтером и волей будет и уж себя в обиду никакой сволоте ни в жисть не даст!»

«Да уж, — Кузьмовна говорит, — потому так рожался он на свет, великого борца с жизнью определить можно, и уж тут явственно вижу: стоять за себя будет твой сыночек до последней силушки, так-то вот!»

«А где ж Карла-от и Матрёшенька обретаются, — заволновался вдруг Иван Исидорович, — да здорова ли она, моя ненаглядушка?»

«Карлу я с подарками, провизией, да великой охраной ишшо по утрянке в город отправила, — Кузьмовна ему докладает,  — а Матрёшенька здорова, робятенка покормила, а сама-то умыта, наряжена и тебя ждет, дожидается в великом бабьем нетерпении и трепете!»

«Так я счас бегу», — Иван Исидорович вскинулся, да ажник  чуть об ковер впопыхах не запнулся.

«Да погоди, торопыга ты, несмысленый, неуважливый, — Кузьмовна его резонит, — на таковой случай, да посля таких-то родов страшенных, да с таким-то дитенком писаным бабу полагается подарением одарить, на счастливую, сталоть, судьбу робятенку, ей на доброе здоровье, да на любовь и счастье семейное!»

 

«Ай, дурак я полоротый, бабуня милая, — Иван Исидорович воскричал в сердцах, — на такой-от случай я, и впрямь чистый валенок сибирский, ничего не припас заветного, все делишки в городу разом порешил, а об женке не подумавши вовсе и ровно отбило меня што-то от энтого. Ну, я строчно счас в город сверстаюся и целу ювелирну лавку ей притараню, ась!?»

«Да ну тя к лешему и впрямь-то, — Кузьмовна его резонит, — я уж все энто загодя расчувствовала и на энтот особливый случай ей великое подаренье принесла. На, отнеси ей, да только не говори, што от меня, а коли спросит, скажи-от, што сам выбирал с любовью, да с пониманием же, в благодарность за сыночка-то!»

И от с энтими словами она руку в карман богатющего платья своего запустила и подает Ивану Исидоровичу коробочку голубенькую и открыть ея велит.

Открыл ея Иван Исидорович, а там – на розовом бархате серьги с какими-то невиданными ярко-голубыми, впрозелень камнями блистают, все брильантами средней величины обложенные, а к ним кольцо такое же, только без брильянтов, но в золотой кружевной оправе, красоты неописанной.

«Да, Кузьмовна, матерь ты моя названная, и откуда же у тя такие истинно царские дары обретались да исчо в нашей деревенской глуши?» — вскричал тут Иван Исидорович, сразу оценив купеческим оком великую ценность подарка, особливое качество ювелирного мастерства, да еще то, што подобные вещи никак не могли появиться в Сибирской стороне, а вывезены были откуда-то издали, да притом по особому случаю.

«Откуда взято, так там уж и нет теперя, — отвечает ему Кузьмовна с некой особой гордостью, — главное дело, што сумела сохранить да на такой особливый случай сберечь.

Да подаренье-то мое особенное, как самой судьбой для красы Матрёшенькиной назначенное. Смотри: в серьгах камни камариновые (господа-от их поиначе как-то прозывают, а мы уж как умеем да на свой лад), в уральских горах добытые, с неким таинственным секретом, коий далеко не в каждом сокровенном изделии быват. Так, по утрянке, на солнечном свету они ярко-голубые, впрозелень, как, сказывают, вода морская, а вот к вечеру, при свечах-от они темнеть зачинают и становятся серо-синие, как Матрёшенькины глазки, когда она думу думает али грустить зачинает. И от по энтим-то серьгам, да в ейных ушках ты завсегда могешь ее внутренний настрой прознать и сообразно ему к своей женке примениться. Понял, ась? Только смотри внимательно, потому как они ея душевную глубину тебе, как любящему мужу, со временем открывать зачнут и тебя лучшее понимать ея научат. Да ты не менжуйся попусту, бери-от подарок без сумления, у меня для Матрёшеньки ишшо много чего имеется и энто далеко не последнее мое ей подаренье, а потому бери смело, дитенка ишшо раз благослови, помолись за него да ступай к женке, а то она уже все глаза поди проглядела тебя ожидаючи».

Ну, Иван Исидорович изделал все как по-писанному, сыночка благословил и поцеловал в упрямый его лобик, перекрестился, отдал бабке ея внучонка и полетел как на крыльях к Матрёшеньке.

 

 

 

(Продолжение следует)

 

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.