Ольга Соина. Матрёшино счастье (сибирская сказка). Картина 40.

Ну, стал быть, друзья мои дорогие, поднялся Иван Исидорович в Матрёшину горенку, где она после тяжких родов обреталася, в дверь шумнул, а оттуда тоненький и ровно надреснутый голосок доносится:

 «Да войдите, за ради Бога, Иван Исидорович, долгожданный мой, жду я Вас и уж призаснуть хотела, а сон-таки не берет…»

Толкнул тут дверь муж и отец-от, тожеть весь настрадавшийся, да и видит: лежит Матрёнушка на высокой и белоснежной постельке, одеялами, да покрывалами, да простынями с кружевами ровнешенько белейшим снежным покровом окутанная, а сама-то – бледная-разбледная, под глазками иссиня-серыми, бездонными черным-черные тени пролегли, носик завострился, а на височках будто ямочки обозначилися, щечечки запали и только что губки краснеют: яркие, как бы припухшие и от страданиев почти что чрезмерных до крови прикушенные.

 «Ох и достался тебе, бабочка ты моя разлюбезная, сынуля наш Богодарованный, — успел тут подумать Иван Исидорович, — ить ведь прямо-таки чутка тебя жизни не решил, да, Господи, что ты этакое страшное перенесла, и как я энто все пережить сподобился?»

Только подумать успел, а а Матрёшенька на такие его  помыслы как бы свой ответ подает: «Да Вы, Иван Исидорович, шибко об моих муках не кручиньтеся и душу себе не бередите, потому как я, когда сыночка рожала, накрепко в себе поняла: что муки эти есть особливая милость Господня ко мне многогрешной, потому как я ею свои блудодействия изживаю; и значится надоть мне ея претерпеть и, стал быть, ею и очиститься, штоб опосля всего, коли жива останусь, Вам истинной жаною и до смертного часа верною и до последнего дыхания любящею быть… А уж коли так, то и муки-то энти, рожальные,  бабам, по Слову Господню заповеданные, им в великое счастье и славу дадены, потому, как я теперича уразумела, энто с них-то истинная супружеская любовь и зачинается, а женка, коя их в смирении переносивша, в полное понимание жизни приходить начинает, как я-от теперь…»

«Да что ж ты такое поняла, голуба моя неописанная, – тут решился ее Иван Исидорович вопросить, — — што ни с того, ни с чего не о страданьях своих, а о счастье толковать вознамерилась?»

«А поняла я, государь и муж мой истинный, таковую великую правду, коя всякой бабе в родах дается, да-от не всякая об ей говаривать хочет, да тем уж более на суд людской выносить. Понимаешь ли ты, Ванюша (тут Матрёнушка как бы забывшись, мужа свово простым ласковым семейным именем назвала, без всяких, стал быть, отчеств да величаний), што великая бабья мука от рождения на свет дитятеньки в бабах оченно разные чувства пробуждают. Иные, ить, как мне бабы говаривали, от нестерпимой боли вдруг вдруг и мужа, и нероженное дитя проклинать зачинают и дажеть бывает смерти ему хотят, сесть на постели в самый разгар мучений норовят с тем, штоб у младенчика хребет переломился; и он мертвенький на свет Божий пришел… А иные вдруг и себя, и тело свое, обремененное, ненавидеть зачинают, царапаются, бьются, ногами брыкают, как полоумные да дурные слова орут…

 Так-от: ежели младенчик  таковое матернее представление-от вытерпит и на свет Божий объявится, то, как бабки родильные сказывают, ждет его судьба тяжелейшая, потому как обруганное, да исчо, не дай Боже, проклятое дитя, таковой тяжкий матерний грех за собой по жизни понесет и горестно, ах, как же горестно, ему в энтой жизни придется…

 А потому-то, исчо до родов уразумевши энто, да от Кузьмовны напутствиев наслушавшись, положила я себе на душу, Ванечка, терпеть без ропота и малодушия все-то, все, што мне Господь на судьбу пошлет; и хотя бы ценой жизни своейной, а тебе сыночка выродить, штоб ты, голубчик мой, жил, радовался и ребятенком утешался. И-от потому-то терпела я великим терпением все эти мученичества, а уж потом, как они до предела дошли их дажеть благословлять зачала; и тутока, в самой последней, до кровавой муки, точки вдруг осветило мою душу теплотою, лаской и счастьем необнакновенным, истинным, никогдашеньки мною доселе неиспытанными… И-от тут-то поняла, што прощает  меня Господь за подлость мою бабскую и воистину новую жизнь мне дарует… А уж затем-то я и крик живого младенчика услышала и благодарный плач Кузьмовны и лицо Карлы ласково на меня смотрящего увидела, а уж затем от великой усталости и мук сознания решилася и уж только теперича все спомнила и поняла явственно, об чем тебе, Ванечка, муж мой дорогой, и докладаю».

Подивился тут Иван Исидорович великой духовной силе и мудрости, казалось бы, в таком немудрящем существе как Матрёшенька, вдруг открывшемся, а пуще того от всей души возрадовался он новому своему поименованию, как бы разом возводящую их семью к подлинной житейской теплоте и семейной ласке.

И тут он до того растрогался на жену свою, обновленную, глядючи, что ажник чуть не возрыдал, одначе скрепился как-то, да вдруг спомнил, што у него для Матрёшеньки с сыном подареньеце имеется.

Достал тут он из кармана поддевки камариновые серьги, красоты неописанной да Матрёшеньке и подает. «От, — говорит, — родильница ты наша, прими-ко от меня, мужика несмысленного, да от Кузьмовны, нашей названной матери, таковое подареньице, на зубок-от, стал быть, младенчику и тебе за великое твое терпение, муку неописанную и новое счастье, кое ты всем энтим в дом таки принесла!»

Матрёшенька ручку из-под одеял выпростала, серьги взяла, рассмотрела, поалела чуток от радости, а вот вдеть в ушки не сумела от великой еще бабьей слабости. Тут-то ей Иван Исидорович и вопрос задал, коий давно в душе таил, на все на свет Божий определить боялся.

«А как же ты, голуба моя ясноглазая, сыночка назвать намеруешься? – говорит. – Ить не могет того и быть, штобы в муках-от ему имячко не придумала да про себя не позвала его как-то, штоб он на свет Божий скорейше объявился?»

Взглянула на него Матрёшенька, заулыбалась и вдруг всем телом к нему потянулася да так, што Иван Исидорович испугался, што она с постели, ишшо вся немощная встать норовит!

«Так да разве ты не догадался уже, эх, сибирска твоя душа, недогадливая, — прямо, как Кузьмовна ему ответствовала. – Ваня он. Ванечка, Иван Иваныч, стал быть, я уж и Кузьмовне как-то сказала да неужто она тебе не сообщила?»

«Она-то сообщила, — Иван Исидорович говорит, — да я от тебя самой хотел энто услыхать, штоб, стал быть, полный лад и спокой в семействе возник!»

«Ну, узнал, дурашка ты мой сибирский, — Матрёшенька его успокаивает, да ласково так, с каким-то особым бабьим уже, семейским наговором – полегчало на душе-от?»

«Ох, да полегчало, матушка ты моя родильница», — ответствовал ей осчастливленный отец, поцеловал ее прямо в темные полукружья, страдальческие под глазками, а затем нежно так к губкам прикоснулся, перекрестил и тихохонько дверь за собой затворил.

(Продолжение следует)

Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.