Ольга Соина. Матрёшино счастье (Сибирская сказка). Картины 44-46.

Картина 44.

            Тут, скрепив себя и собрав силушки для разговора серьезного и допытливого, Иван Исидорович Закиру первый-от вопросец задал: « А скажи-ко, мил любезен друг, как тя по батюшке звать-величать? Потому как ты верно знаешь, что в нашем обнакновении без отчества человек есть самый ничтожный, а с отчеством всяк, значитца, знает, какого он роду и прозвания».

Закир ему на энто отвечает: «У нас, батюшка, Иван Исидорович, по отчеству величаются только те татары, кои в полный русский-от обычай и обиход вошли и православную веру приняли, а те, стал быть, кои традиции и примеры предков, чтут без отчества проживают, одначе имя отцово в своем прозвании содержат. Так, если нашим обычаем в полноте следовать, то называть меня надобно Закир Булат улы, потому как Закир – имя мое нареченное, Булат – мой отец, стал быть, по прозванию, а улы – сын по-татарски и все тут».

 «Охтиньки, — тут Иван Исидорович аж на стуле крутанулся, — тяжело будет русским такое-то твое имячко запомнить да исчо наемным работникам! Так что ж мы таковском деле для людей изделаем?»

 Закир усмехнулся да и отвечает: «Да прозывайте меня попросту по имени, потому как, когда я с русскими дело имел, они спервоначалу на имя-от мое как-то смущалися, а потом ничего, привыкали и кто попросту «Закиром», а кто «Закирычем» назовет, как бы даже для согласия али просьбы какой. Так што и Вы, батюшка, Иван Исидорович, хозяин дорогой, не смущайтеся и попросту по имени меня кличьте, а уж когда привыкнете, Бог знает, и прозвание моего родителя вспомянете».

«Ну, ин ладноть, — Иван Исидорович в согласие восшел, — а скажи-ко мне, братец ты мой, какого ты роду-племени, откуда женку взял и чем в энтой жизни займовался?»»

«Я, — отвечает Закир без малейшего смущения, но с большим и явным достосинством, — происхожу из рода домовитого почтенного, но однако с достатком небольшим, потому как у отца моего Булата-аги было нас-от пять сынов и две дочери, а таковое семейство, сам знашь, што содержать труднехонько. А жили мы-от в селе большом, под Казанью и занималися по большей части столярным да плотницким  делом, да ишшо торговлишкой мелкой, не особо корыстной, но, скажу так, што на жизнь нам хватало, и ничем мы протчих наших сельчан не были хуже, кабы на семнадцатом моем годе не встренул я женку мою Асию, дочерь купца богатеющего и знаменитого, и влюбился я в ее паче всякой меры. А татары-от, в мусульманских семьях, особливо дочерей своих строго держат, а как возрастут, дажеть одну на улицу не пущают, окромя того, молодая-то Асия была собой красива до неабнаконовенности, так што отец-от ея, Тагир, на большущий калым за ея рассчитывал.

И дали бы, конечно, и за ради красоты девичьей, и за ради чести, ибо многим было бы лестно с богатым-от и сильным Тагиром породниться, да вот, видать Аллаху было угодно, штобы мы с Асией друг дружку увидели, а увидемши, полюбили я – ее, а она, как мне бает, меня, на всю-то жизнь, а уж затем сговорилися как-нибудь да обжениться. Ну, я-от отца и семьи моей таку великую любовь не потаил; и горестно отец мой пожалел, што у его калыма за Асию не хватает, хоть весь дом продай и все заведенья, но увидемши, што я от великой тоски по своей-от любимой худеть и болеть зачал, разрешил мне убегом ее увести, но штоб беспременно найти сговорчивого муллу, дабы он над нами никах (то есть, по вашему помолвку) исполнил. Нашли мы с братьями муллу, деньжонок ему дали, а уж потом братья мои всем гуртом сложилися, да отец кое-што добавил и купили мне тройку с кибиткой знатною, да немного денег на первый случай собрали.

И от  благословил меня отец-от мой Булат-ага на таковское рисковое дело, зная при энтом, што Тагир всю семью нашу крепко донимать зачнет, да аж до лютости. Одначе и тут помог нас с Асией Аллах великой помощью; сбежали мы да ловко так, што отец жаны моей два али три дня ничего и понять не мог: куды любимая дочерь делася?

А мы-то малым делом за энто время добралися аж до Урала,и в одной деревеньке затаилися; и стал я в семнадцать-то годов семейный человек, муж-от и хозяин, а жена тожет шестнадцати годов всего домоводительница, а чрез годок и матерь добрая, потому как вскоре она мне дочушку принесла, Асму, как две капли воды на ея похожую, а чрез три годочка у нас и сыночек-от, Риф появился.

И от благословил наш союз Аллах великим счастьем, любовью да семейной радостью. Я помаленьку-потихоньку в дом стал деньжонки носить; а Асия-от, скажу тебе без утайки, великим врачебным и предсказительным даром овладела, каковой, сказывают как-то от прабабушки по материнской линии ей перешел.

Ну, и стали мы жить да поживать, да друг на друга и детей радоваться, а тут прознал я, што отец-от Асии, Тагир, узнавши про нашу семью и жизнь примирную, решил нас простить и каку-то небольшую семейскую долю Асии нам на обзаведенье выделить. Стали мы думать-гадать, где нам обосноваться накрепко, землю купить, дом построить и протчее и тут-от прознали, што многие из поволжских и уральских-от татар зачали в Сибирь пробираться, потому как в Сибири земля-то бесплатная и по договоренности с миром можно в бессрочную аренду знатное подворье взять. Опять же: лесу в Сибири много и дешев он, а работников, штоб хорошо столярным да плотницким делом владели не особливо; и кажный дело свое ведет на особинку.

Подумали мы, подумали, и тут Асия моя бабкину ворожбу как-то сполнила и вышло, што в Сибири нас-от удача ждет и жизня достаточная, а коли так, то помолившись Богу, двинулись мы потихоньку свое счастье искать. Да маленько не рассчитали: летом все место искали, где притулиться, а когда нашли, уж осень зачалась. Тут мы недалече от дороги и пристали на ночлег, и от в лесу-то Асия моя твою женку увидела в болезни, горе и великой тягости; и меня помочь ей всячески понудила. А я-то, скажу тебе, Иван Исидорович, Асию в больших делах шибко слухаю, потому как мудрая она у меня женка и прозорливая и, как от скажет, так-то оно обнакновенно и сбывается.

 А уж дальнейшее ты, хозяин дорогой, и сам знаешь. Скажу лишь, што коли тебе помощник по делам шибко нужон, то служить тебе буду верою и правдою, честно и без утайки; и ежели тебе я и судьба моя таковская шибко не зазрят, то, думаю, што должны мы в делах как-то  да сойтись. Но одначе знай, што я без семьи жить не могу ни дня, потому как мне Асия только день на отлучку дала, а завтра меня с решением ждет. А значится, што нужен нам на первый случай какой-нито домишко да исчо и кой-каких сродников своих, работников добрых и честных, я тожеть намеруюсь с собой привезти. Так от: ежели у тя помещенье и пропитанье для нас хучь на один месяц достанет, тогда мы нанимаемся к тебе полной оравою; а Асия стал быть, твою женку пользовать станет и с с сынишкой помогать. Ну, якши?!»

«Что есть такое «якши»? – Иван Исидорович любопытствует. – я от такого слова в жизни не слыхивал».

«А «якши», по-татарски, значится «ладно», а также согласие на добрый уговор, и полное меж людьми согласное доверие», — с достоинством и спокойно так Закир ответствует.

«Ну, якши, якши, и Бог в помощь, как говорится, — Иван Исидорович резон подвел. – Все тебе обеспечу в лучшем виде, а пока не обночилось, айда мои владения смотреть, а там повечеряем, на ночь тебе названная матерь моя Дарья Кузьмовна в горенке постелю соорудит, а уж по утрянке к женке и сотоварищам своим отправишься. Одначе тут и я скажу тебе: дело мое промедленья никак не терпит, на все сборы-приборы те только три дни даю, а чрез энто время тя к себе ожидаю дп со всей оравою. Ну, якши? (Уж больно Ивану Исидоровичу слово энто занравилось, так што порешил он его в своем обиходе употреблять без сумления).

«Якши, батька, якши, — Закир улыбается, — давай за дело приниматься, а за мной никакого промедленья не будет!»

Ну, на том и порешили.

(Продолжение следует).

 Картина 45.

Ну, сталоть, осмотрели Иван Исидорович с Закиром хозяйствие; и, глядишь, он вроде как маленько стал к делу применяться и што-сначала,  а што-потом определять зачал. Да, слыш-ко, все так степенно и рассудительно изделал, што Иван Исидорович враз в него, как приказчика, и поверил: «От, смекалистая бестия, — думает, — хучь сразу ему ключи от всех закромов отдавай да конторски книги показывай!» Однако пораздумался малым делом да и перерешил  задумку-то: «Пущай, — внутри себя рассудил, — с семьей-от сюда двинется, да родову притаранит, от, стал быть, я тогда в полной силе ему доверюся, по крайности, по деревенским делам, а городские–от да уездные при себе, крепко-накрепко держать буду! Ишшо ведь, только што Ларьку-подлеца с делами в город запустимши, как он, выродок окаянный, во все, как ужак проклятый влез, раззявился, да давай с меня кровушку пить-испивать, да опять же полною мерою! Нет, погожу маленько, попригляжуся к мужику да к евойной братовне, а там што уж Господь подаст!»

Тут повечеряли они с Закиром и Кузьмовною малым делом, да спать-почивать полегли.

А Ивану Исидоровичу не спится чтой-то: то споминания разные зачали одолевать, да не слишком штобы радостные, то о Матрёшеньке да дитятке тревога пошла да таковская, што он малым делом к ихней горенке по лесенке тихохонько поднялся, дверку приоткрыл да послухал, как женка во сне спокойненько так дышит, а сынок-от кряхтит да губенками причмокивает. То вдруг показалося ему, што ворота ни с того ни с чего шибко скрипеть зачали да так, будто бы некто огромный да мощный на них ни с того, ни с чего взобраться порешил. А то не поймет откеля стуки да шераханья в доме появилися, да и немалые: в одном угле стукнет, а в другом ровно бы отзовется, да ишшо как бы скребком по деревянным-от стенам проведет.

«Может вся энта маята оттого, што нехристь под одной крышей со мной ночует, — тут Иван Исидорович дурную думку в глову пустил, да вовремя опомнился. «Да што, энтот нехристь мою женку, считай што от лютой смерти спас да к людям-от вывез, Господи! Зачем я напраслину на его подымаю, ить энто меня сам лукавый крутит, не иначе!»

Подумавши так-то, он спокоился маленько, молитовку прочел, а потом и призаснул, да только сон-от ему оченно странный привиделся.

Так в сонной дреме, глубокой да тягучей, видит себя Иван Исидорович на крутом-от берегу реки, в день солнечный, яркий, но как бы уже чуток осенью тронутый. Деревца стоят ишшо зеленые, но кой-где золотом да красинью отливают, а река-от самая осенняя: черно-синяя, дажеть малость серотой подернутая и медленно так и ровно бы печально свои воды катит. Стоит Иван Исидорович на берегу и вдруг рядом с им Матрёшенька обнаружилася: каки-то красивая, нарядная, за ручку Ванятку держит ужо годов-от пяти, на руках у ея девчушка махонькая трепещется, гулит да каки-то свои ребячьи мовы размовляет а за спиной у Матрёшеньки Кузьмовна мелькает: да строгая вся и обережливая, ровно мамку с дитятами от злого ворога  да напасти стережет.

И тока Иван Исидорович на энту семейственную ляпоту возрадовался, как ровно кто злодейски к ему настроенный, повелел ему на другой берег реки глянуть. А тамока страшней страшного: упокойник Петруха весь черный-от, рот раззявил да на семейство отцово ажник зубами клацает и самыми што ни на есть непотребными словами его клянет. А рядышком с им вдруг отчего-то Ларькина образина обрисовалася, да такая, слышка, мутная: и зло-то в ей нестерпимое, и вместе с им ненависть, и вожделение, и похоть к Матрёшеньке, да такая, што Ивана Исидоровича аж самый што ни на есть ядовитый ужас до костей пронял.  Притом за Ларькиной-от спиною народу-от тьма-тьмущая и все орут самое што ни на есть несусветное и как бы всей толпою к Иван Исидоровичу семейству прорываются, да-от речка их не пущает: волною дыбится и все ширше и ширше разливается, как бы друг от друга оба энти видения всамделе отдаляя.

А тут над всей энтой картиной вдруг как бы черная воронья стая пролетела да невесть што провещевать своим жутким криком зачала, а за нею-то клинок журавлиный, да какой-то  малехонький, одначе видно, што он как-то семейство Иван Исидоровича от жуткого и злобного карканья собою заслонил и навроде ему куда-то дорогу показал.

От тут-то Иван Исидорович проснулся, да от сна-виденья весь вздрагивает и в себя войти не может. «Ох и, знать, вещий сон-от мне привиделся, да недаром, недаром, стал быть, потому как такое столь явственное да значительное на человечью душу попросту не сходит», — крепко тут задумался хозяин, да шумкнул потихоньку-полегоньку Кузьмовну, а когда она к ему взошла тожеть он сновиденьев ночных слегка одурелая, он ей, сталоть,  свой сон рассказал и тут же разъяснения ему потребовал.

Ну, старуха посидела, помолчала, головой запокачивала, а потом и ответствует: «А судьба-от энто к тебе, Ваньша, опять подобраться вздумала, да только ей по жизни пока некий предел положен; и она энто знает и понимает, потому на тя злобится. Жизненная-от река ей путь к тебе преграждает, да накрепко, одначе зло от тебя никуды не ушло, а со временем ишшо только крепче и яростней станет. От значится, тебе добрые силы знак-от свой дают: держися за жизнь крепче, веди себя сторожко, семью береги пуще глаза и притом-от каку-то путь-дорогу дальнюю себе намечай, каку тебе, сталоть, журавлики показали. И от скажу я тебе, Ваньша, верный энто сон и помни его крепко-накрепко да всю остатнюю жизнь по ему потихоньку да помаленьку строй, ну, и меня, старуху, не забудь и споминай покуда, я на энтом свете обретаюся!»

«Да куды же я без тя теперича, маманя дорогая», — тут Иван Исидорович встал, Кузьмовну крепко-накрепко обнял, к груди прижал и расцеловал от всей душеньки.

«И исчо те скажу, — тут же ей он новый спрос задал, — как ты Закира-от находишь? Довериться мне ему аль нет? Ить меня малость смущение берет: нехристь он все ж таки!?»

Кузьмовна улыбнулась, головой повела да и отвечает: «Ах, Ваня, Ванюшка, дурна головушка! Подлецам-от как себе веришь, а честного да прямого человека различить не могешь, да так за всю-то жисть и не приучился. Ну-к и што, што он — нехристь, зато душа крепкая, слово твердое да справедливое. Бери его к делу и не сумлевайся попусту, и мужику свои дурные думки, Боже сохрани, не оказывай. Чистые да прямые люди шибко обидчивые и гордые бывают, и уж коли ты его сомнением проймешь, то навеки рассоритесь. А так, попомни, мое слово, он те много пользы принесет, а ишшо из беды семейство твое не раз выручит. От попомни тако мое слово и крепко-накрепко при себе его держи!»

«Ну, ин, ладноть, коли так, — скрепил тут Иван Исидорович свое сердце, — а ты, матушка, давай стряпух буди, завтрак сбирай да мужика в зимнюю дорогу за семьей и родовой в Забродиху сбирай».

«Энто мы мигом! – Кузьмовна воскричала, подолом махнула и была такова.

(Продолжение следует)

Картина 46.

Ну, от как стал по утрянке Иван Исидорович, чаек отпил по-простому, без большой наладки, как смотрит: к нему прям в избу Закир жалует и уже в полной одеже и на личности прям большая видна решимость: дескать, договорилися, друг дружке вроде пришлися и давай дело затевать, не мешкая.

Хозяину такая прыть будущего приказчика шибко пондравилась, однако он на дорогу свое напутствие ему дать попытался, но Закир его остановил и повыдержал.

«У меня, — грит, — батька Иван Сидорович, к Вам ишшо два дела имеется и ежели Вы на них согласные, то я туточки ни минуты, стал быть, не промедлю и счас в дорогу правлюся за всем-то своим семейством и за работниками, кои на Ваши условья свое согласие положат».

Иван Исидорович несколько опешил от такой особливой будущего работника прыткости, чай ему испить предложил: мол, в ногах-от правды нетути; однако тот отказывается и свои резонты гнет.

«Я, — грит, — батька, скорейше дело хочу вершить, а потому как две к Вам неотступные просьбишки имею. От первая-то таковская: отряди-ко отправить со мною Федьшу, слыхал я, брательника пимокатова вместях с коньком и кошевою, а то боюся я, што у нас своих лошадей и повозок будет в недостатке и пока мы имя займоваться будем, времени на энто дело много уйдет, да и слухи пойдут разные, полудурошные, а Вам-то оне, по делам Вашим вроде как и не к чему!»

«Согласен, — Иван Исидорович ответствует, — счас же Кузьмовну за Федьшей пошлю, коняшку запряжем, кошеву наладим, да это все ли?»

«Нет, исчо, — Закир продолжает, — а вот, штобы Вы во мне не усомнилися и за подлеца и ворюгу меня не сочли, хочу я Вам за себя и за дело, кое Вы мне поручить пожелаете, оченно дорогой для меня Вам залог оставить!»

И с энтими словами сымает он с кафтана дорогущий сафьяновый ремень серебряными бляхами с позолотой пребогато украшенный и ажник от энтих украшениев тяжеленный-притяжеленный до того, что прям руку тянет. Снял, на стол пред Иваном Исидоровичем с поклоном положил, а затем с левой руки поснял четки богатые, гранатовые, черненным серебром по каждому камню уложенные, да ишшо с цепочкой особливой работы, редкостной, в сибирских-от краях вовсе невиданной.

«Вот, — грит, — это мне отцовское наследие на удачу, на дела добрые, да, стал быть, на счастливый глаз и хозяйску милость. Дороже энтих вещиц у меня ничего в жизни нетути, окромя женки моей возлюбленной Асии, да тетишек – Асмы и Рифа. И оставляю я их Вам в залог, штоб меня ждали и ежели чуток в дороге малым делом припозднимся не виновтили, да за какую ни есть сволочугу не считали. Бери, хозяин, залог, не сумлевайся: отданное крепко, а утаенное лепко, как у вас, я слыхивал, говаривают. Ну, якши?!»

Тут Иван Исидорович было отказываться стал: мол, дескать, я и так в тебя вверился, да однако Закир ему веско так говорит: «Да, Иван Сидорович, хозяин дорогой, так большие дела не делаются: доверие-от хорошо, конешно, но когда доверию-от сердешный знак прилагается, тогда, стал быть, дела совсем поиначе выходят, к обоюдному удовольствию. Ну, якши, батька, ась?»

«Якши, якши, — тут уж донельзя удивленный Иван Исидорович спорить не стал, распорядился по-хозяйски Закира и Федьшу снарядить, провиантом снабдить и, оборотясь от него, иконам помолился на добрую дороженьку и дело удачливое.

Одначе же сроку на сборы-переборы себе Закир три дня выпросил, потому как, грит, семью поднять, да по уму и рассуждению в дорогу снярядить – энто дело немалое, опять же работников надоть собрать, а у их же, обратно, бабенки с детишками имеются. Словом, грит, жди и готовь для нас какое то ни есть пристанище.

Ну, срядилися, отправил Иван Исидорович Закира с Федьшей в Забродиху и принялся их ждать-поджидать да приюты им улаживать. И от ждет он их день, ждет два, ужо и третий минул; и тут он уж в беспокойствие впал и сумлеваться зачал. Призвал Кузьмовну да и давай ей малым делом жалиться да понывать.

«От ты, — грит, —  маманя, меня смустила басурманину довериться, а его ужо четвертый день-от как нетути: вот сопрет кошеву дорогую, коняшку мово любимого, деньжонки, да ишшо Федьшу незнамо куда заведет да и покончит. Ить што ты мне на энти-от сумления мои хозяйские сказать изволишь, ась?»

Та взглянула, глаза сузила, подбородком дернула да и отвечает не без некоторой злобности: «А то те скажу, сынок мой названный, душа твоя сибирская недоверчивая, людей никак-таки не опознающая, што человека, опять же говорю, по делам суди: женку твою от лютой смерти спас, заклад дорогой оставил, слово дал, да уж доверься человеку и не грязни свое сердце подозрениями и всякой, какой ни есть житейской пакостью. Обратно в дороге всяко может случиться: ишь метель как разыгралася, лучше Богу помолимся, а то обночится, и уж как он, Закир-то, людев довезет до места только Ему, Всемогущему, и ведомо!»

Только сказала, и как вдруг собаки взлают да так яростно, ровно на подворье цельная деревня разом поднялася.

 Тут уж и Кузьмовна, и Иван Исидорович не стерпели, на двор выскочили, а там смотрят и глазам не верят: пять большущих подвод у дома остановилися, а впереди в кошеве Закир с Федьшею и кака-то шибко красивая и не по-русски одетая баба с двумя детишками: девочкой-подростком лет пятнадцати и мальчонкой лет восьми-десяти, черноглазыми, чернобровыми и на мамку шибко лицом похожими, да только девчонка-то навроде еще краше, хорошенькая, ровно кукленок разрисованный.

Ахнул тут Иван Исидорович, народ подсчитавши: почитай што поболе двадцати человек работников Закир пртаранил да с семействами: и татары, и русские, и украинцы вроде как и дажеть совсем одно прям сильно узкоглазое семейство; на казахов что ль похожее… И все галдят, к Закиру и хозяину жмутся и с дороги, видать, обмерзли шибко и в волнение пришли. Ну, тут Иван Исидорович себя, как хозяина оказал в полной мере: Закира с семейством во флигель определил, часть семейств наверху в трактире пристроил, кого-то в бывшие Ларькины закрома запустил, а кого-то на ночь попросту в баню направил, рассудив, што одну-две семьи запросто по утрянке можно в избенку на крупорушке запустить.

И так все славно устроилося, што через час-от-другой все свое место нашли, отогрелися, а уж затем повелел хозяин их хорошим обедом накормить, кой-какой провиант на первое время выделить, с каждым новым работником, стал быть, дело обговорить и ему хозяйские требования выставить.

Апосля, малость приуставши от энтой живой да веселой кутерьмы, решил Иван-от Исидорович во флигель к Закиру торкнуться да глянуть на его новое устроение.

Ну, взошел и видит: во флигеле чисто, приглядно, ковер на полу дорогой постелен, печка хорошо протоплена и на ей кака-то еда варится и по запаху слышится, што ароматные лепешки пекутся. На столе скатерть хоть и простая, холщовая, но чистейшая, без малого пятнышка, и за столом друг против друга детишки сидят, чаек пьют и лепешками заедают. Увидемши же хозяина, они дружно с мест соскочили, в пояс поклонилися и за стол сесть не смеют: мол чужой-от в доме и как с ним себя вести незнаемо-непонятно.

Тут Иван Исидорович им рукой махнул и на стол указал, они сели, а не едят, манеру свою каку-то особливую держут, и вдруг видит он, как дверь тихонько вскрипнула и в комнату женщина взошла. Взглянул тут на ея Иван Исидорович да и ахнул. Уж, кажись, он таку красоту, как Матрешенька в женах имеючи, в красоте женской много понимать начал и разных милашек да просто приглядных бабенок от истинной красоты отличать научился, одначе Закирова женка ему такой необнакновенной звездой показалася, што только глянь, да глаза прижмурь.

Смотрит, стоит перед ним бабочка лет тридцати с небольшим, в самом што ни на есть женском соку, высокая, стройная, но при энтом крепкая, плечистая и высокогрудая. Волосы , видать, иссиня черные, шелковым платком крепко-накрепко повязаны и такие, видать, густющие, што голову ей назад ажник будто тянут; и от энтого она еще стройней и приглядней смотрится. Шея высокая, бело=смуглая и сама-то кожа на лице тожеть почти белоснежная и токмо што легкой смуглотой отливает. Брови чернущие, почти што у переносицы сведенные и прямо-таки коромыслом-дугой идут, глаза большущие серые с какой-то ажник прозеленью, а уж носик, щечки, да рот с верхней губкою горделиво изогнутой так хороши, што ни сказать, ни описать.

При энтом видит Иван Исидорович, што одета баба достойно, в ушах серьги богатющие с самоцветами, правда, не золотые, а серебряные, на шее монисто в три ряда из монет разного достатка и тут среди серебра и золотая нет-нет да мелькнет; на руках зарукавья-браслеты из серебра и золота богатые да тяжеленные, а сама-то одета в каку-то длинную рубаху из дорогой да нарядной ткани из-под которой шароварки виднеются, а сверх всего энтого великолепия на ей тонкая бархатная душегрейка, куньим мехом опушенная и на душегрейку ишшо для тепла дорогая шаль прикинута.

«Ох, и много же денег надо Закиру, штоб такую бабочку в холе держать да наряжать», — не успел Иван Исидорович подумать, как она што-то мальчонке по-татарски сказала, а он в свой черед хозяину и выдал-перевел: «Маманька, — грит, — наша по-русски ишшо худо разумеет, хотя почти все понимает, и читать, и писать по-вашему учится, но говорить пока при мужчинах стесняется. Она Вам просит сказать, што папаша наш с дороги устал шибко и просит его не тревожить и дать ему отдохнуть хоть до завтрева. А ея, ежели будет на то Ваша воля добрая, к жене Вашей допустить, сопроводить, потому как мать наша всякую болезню лечить умеет и от если Вашей жене как бы нездоровится, то она говорит, штоб Вы ей доверилися; и она ее быстро на ноги поставит».

Подумал, подумал Иван Исидорович да докумекал: «От, стал быть, у Закира-то женка ушлая: не только собой красотка писаная, но и ценным ремеслом владает, а, стал быть, и мужу в делах подмогнет и себе на сряду завсегда приработает. Ну, прям-таки, клад, а не баба! За такую-то и пострадать не зазорно!»

Одначе, ребятенку, подумавши, так ответствовал: «Скажи, малой, што хозяин приезду вашему шибко рад и любую милость вам отказать готов. Пусть отец отдохнет, да в себя войдет, а завтресь, как чай отопьете, я их обоих к себе в гости ожидаю. О делах поговори, да и хозяйка моя к вам малость применится».

Сказал так-то, поклонился, дверь за собой прихлопнул и пока к дому шел раздумался: «Надоть сначала с Кузьмовной посоветоваться насчет Матрешиного, басурманкой-то лечения. Да ладно оно будет али как?»

С энтим-то сумлением он и домой взошел и обратно Кузьмовну к себе кликнул.

(Продолжение следует)

Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.